Выбежав из дома, Егор размашистым шагом, почти бегом, пересек улицу и привалился спиной к молодому дереву, посаженному уже после войны, но уже достаточно широко раскинувшему свою крону, сквозь которую почти не проникали струи дождя. Первые минуты он не мог ни о чем думать, только видел Варины глаза, наполненные какой-то неизбывной болью и тоской. «Но почему болью? Она ведь должна быть счастлива. У нее муж, ребенок, откуда тогда такая тоска?» – Теперь мысли потекли в определённом направлении: «Как она могла? Тогда, в сорок втором, она излучала тепло и любовь, светящуюся в её глазах? И он поверил ей, поверил этому наивному взгляду, смотревшему на него с немым обожанием. Но любовь ли это была? Или просто желание на кого-то опереться, найти какое-то утешение после всех потерь, постигших девушку? Она была очень, очень молода, совсем девочка. Что могла она знать о любви, что могла в ней понимать?» И все-таки в неё верилось тогда, как поверилось и сейчас, когда случайно увидел ее на улице, когда сидел напротив неё в кафе, когда смотрел в ее бездонные глаза.
Расставшись с ней сегодня днём, Егор не пошёл на работу, он не мог ни о чем думать, кроме девушки, встреченной на дорогах войны и почти сразу потерянной, но оставившей в его оледеневшей душе какую-то теплую дорожку, по которой снова заструилась жизнь, навечно, казалось, остановившаяся. Думал ли он о ней после того, как отправил, раненую, на тот берег? – Нет. Надеялся ли на продолжение этой любви? – Нет. Любил ли он ее? – Он не знал. Тогда не знал. А сейчас? Сейчас тоже не знает. Но почему тогда так больно сейчас от сознания того, что она потеряна для него, что принадлежит другому мужчине. Причём, они скованны самыми крепкими узами из всех возможных – ребёнком.
«Ребёнок! Сколько ему – два? Три? Значит он был зачат почти сразу после того, как они расстались. Как же это было возможно? А может быть отец этого ребенка кто-то другой, а не этот юноша, бывший одноклассник, кажется?» – Егор помнил его. Тогда, в октябре сорок второго он был в его отряде, и даже ходил с ними в атаки, а потом Большаков застал их с Варей в развалинах и вынужден был вмешаться в ссору. Именно после этого выдержка изменила Большакову, и он подчинился чувству, давно уже подспудно зревшему в его душе. Именно тогда Варя стала принадлежать ему.
Дождь лил стеной, его шум смешивался с гулом в ушах Егора. Свет от полыхающих молний почти не проникал под крону дерева, и там царила такая же темнота, как в его душе. Он достал из внутреннего кармана бутылку спирта, прихваченную на тот случай, если разговор с Варей пойдет слишком трудно. Разговор не состоялся совсем. Егор отвернул пробку и сделал большой глоток прямо из горлышка. Огненная жидкость опалила горло, но не сделала боль в груди слабее. Егор отхлебнул ещё, потом ещё. Боль не проходила, отдаваясь тупыми толчками в голове, смешивая мысли, не давая принять никакого решения…
Варя не помнила, как отработала смену, в голове царил странный туман. Боли больше не было, осталась только тянущая, пригибающая вниз пустота. Выйдя из госпиталя, она постаралась вдохнуть поглубже и случайно бросила взгляд на клумбу с буйно цветущими георгинами. Но сейчас они не доставили девушке обычной радости, вызванной сознанием того, что вокруг опять мир, опять цветут цветы в возрожденном городе. Она лихорадочно принялась обламывать сочные стебли, потому что поняла, куда пойдет сейчас. Туда, куда стремилась всегда, когда ей было плохо, в сквер, где недавно появился небольшой обелиск, а раньше стоял камень и табличка с именами. У её матери и Митьки не было могилы, куда можно было бы прийти со своими печалями, со своей болью, а нести их больше было некуда. Варе, почему-то, всегда казалось, что мёртвые всё поймут лучше, чем живые. И не надо произносить ничего вслух, подбирать какие-то слова, чтобы тебя поняли правильно. Вот и теперь Варвара устремилась туда, где были её друзья, свидетели самых трудных и самых счастливых минут её жизни.
Девушка была настолько поглощена своими мыслями и ощущениями, что не сразу заметила, что у обелиска уже кто-то есть. И только подойдя вплотную, увидела мужчину, недвижимо стоявшего с низко опущенной головой. Варя замедлила шаги, но было уже поздно – мужчина оглянулся.
– Егор… – мужчина молчал. Какое-то время он смотрел на Варю, потом опять отвернулся. Варя тоже молча подошла ближе, постояла, потом опустила на землю принесенные цветы. Они стояли по разные стороны каменной стелы, разделенные ею, и объединённые ею же. Их судьбы снова сошлись в одной точке, обозначенной сейчас холодным камнем.
– Ты часто приходишь сюда? – голос Егора звучал тихо, но отчетливо. Варя, не замечая, что он не смотрит на нее, покачала головой. Но потом все-таки произнесла вслух:
– Иногда…
– Здесь не все…
– Да… Только те, кого удалось найти. И у кого были документы… Без документов здесь тоже есть… Шестнадцать человек… Без документов…
– Ибрагимов тоже погиб, уже после… – Варя поняла после чего – после того, как ее увезли. – И Петренко. И Кузнецов. Здесь только Петренко.