— Ну и выражения, Плотникова! Я просто воссоздаю возможную модель. И если она… имеет право БЫТЬ, то, заверяю вас, в таком случае девушка, что застрелила насильника, НЕВИНОВАТА и не подлежит задержанию и суду.
«Врешь, гад! — завыли медные трубы в сознании Ани. — Врешь! Тебе походя это дело зацепить охота, отличиться! Потому что ты — Соболь, и о тебе такие сказки ходят! И невдомек тебе, что ход твоего расследования уже обсуждает весь город, все твои двойные планы известны, она, Аня, понаслушавшись этих разговоров, к такому повороту допроса более или менее готова!»
Однако соображении своих она не высказала, а молчала под пронизывающим взглядом следователя.
— Ну? — спросил он.
— Что «ну»?
— Как вам моя модель?
— Не понимаю я ничего про вашу модель! Что вы из меня дуру делаете?! То я Богданову помогла изнасиловать, то я какого-то солдата убила! Может, я еще Мао Цзэдуна отравила?
— Мао Цзэдуна вы не отравили, — ответил он, прищурившись. — Но в деле об убийстве солдата у вас нет прочного алиби, Плотникова. Так это на юридическом языке называется. И я чувствую, что кое-что вы об этом знаете. Знаете, Плотникова! А потому приготовьтесь: вас еще будут допрашивать по этому поводу. Не раз и не два. К сожалению, не я, а люди, которым это положено.
— А вы меня этим людям подставите, так? — спросила Аня.
— Да уж так получается, — якобы сожалея, сказал Соболь. — Иванова Алексея вы, судя по всему, выручили, а вот самой придется повертеться…
— Я ничего не знаю, — с легким надрывом сказала она.
— Это потребуется доказать.
Только много позже Аня узнала, что ничего-то ей доказывать не надо было, потому что существует понятие презумпции невиновности, формально узаконенное и при советской власти. Это он, Соболь, должен был ей что-то доказывать. Да и не он, в сущности, потому что дело об убийстве было не в его ведении, Соболь лишь усердие проявлял, отличиться возмечтал на два фронта сразу. Дело об убийстве солдата вела военная прокуратура, но все это стало известно Ане много позже.
— Докажете свою невиновность? — спросил Соболь, улыбнувшись.
— Докажу, — буркнула Аня.
Он откинулся на спинку стула, снова засмеялся, обнажая ровные крепкие зубы, и вдруг Аня увидела, что взгляд у него стал совсем другим — лукавым, игривым. Он с явным интересом уставился на ее грудь, на коленки и задравшуюся короткую юбку. Такой взгляд Ане был хорошо знаком. И когда она его замечала, то всегда мгновенно чувствовала себя сильной, решительной до беспощадности. Она быстро сообразила, что сначала речь шла о сокрушении девственности Коровы, потом об убийстве, но теперь эти темы закончены, в сторону уплывают, а возникает третья, совсем иная.
Она медленно выпрямилась на стуле и подчеркнутым движением натянула на колени юбку, что, конечно, не получилось: чтоб закрыть коленки, такую юбку требовалось снять вообще.
— А… вы в Москву наезжаете? — вдруг заиграл глазками Соболь. — Погулять по столице, повеселиться? Здесь ведь скучновато?
— Конечно…
И она улыбнулась, облизнув кончиком языка пересохшие губы. При этом слегка опустила плечи и чуть-чуть прикрыла ресницы, отчего — она твердо знала — глаза у нее затянулись поволокой, стали дремуче библейскими, с тусклым отсветом костров в Аравийской пустыне.
Соболь едва слышно прошептал осевшим голосом:
— Я бы мог показать вам в Москве много интересного…
Она помолчала, чтобы рассмотреть, как он ежится и елозит задом по стулу.
— Когда? — спросила она задумчиво.
— Скажем, в субботу, — на выдохе произнес он. — Могли бы погулять по Кремлю, у меня в закрытые зоны есть пропуск, а потом посидеть в ресторане Дома кино.
Сильный ход! Невероятной мощи удар! Попасть в закрытый для простых смертных ресторан Дома кино на Васильевской, ресторан, где гуляют и веселятся все кинозвезды СССР, увидеть артистов живьем — да на такой соблазн можно было поймать добрую половину молодых девиц подмосковного города Электросталь!
Но Соболю и в голову не приходило, что Аня была в этом заветном раю уже неоднократно и прекрасно знала, что ничего необычного в этом пьяном кабаке нет. Ну, появляются там знаменитые артисты, а как напьются, так не лучше других — тащи к себе в постель любого, если есть желание.
— В субботу? — переспросила Аня, изображая колебания.
— Да. Послезавтра…
— Я приеду… Электричкой восемнадцать двадцать одна. Четвертый вагон.
Он кивнул и проговорил невнятно, не поднимая глаз:
— Хорошо. На той неделе вы подпишете протокол… Это надо, но больше вас беспокоить никто не будет… Ни по каким вопросам.
Она вышла на улицу и неторопливо пошла к центру.
С края площади увидела, что вся их компания кучкуется около газетного киоска. Мазурук без гитары, Мишка Клюев, Тамарка, Ленька Селиванов… Говорить с ними ей было не о чем, да и не хотелось. Дешевки они все как один. Уже издали по их суете, по лицам было видно, что они перепуганы и готовы мать родную хоть в КГБ сдать, лишь бы вывернуться благополучно самим.
