Она пришла домой и через час вместе с отцом отправилась на садовый участок. Матери оставили записку, что пошли «на посевные работы, закладывать урожай». И с этой целью всю пятницу прочищали малину, пололи жалкие грядки, вечером отец нажарил на керосинке мяса, и, когда стемнело, принялись за ужин, украсив стол бутылкой водки и тяжелой бутылью портвейна. Едва взялись за стаканы, как подгребли соседи со своих участков, тоже не с пустыми руками. Но разговоры за столом пошли производственные — о заводских делах, графиках плавки, премиях и грядущих благах, которые, как всегда, будут раздавать под очередной октябрьский юбилей советской власти.
Никого моложе сорока за столом не было, а наслаждения от того, что ее хватали за коленки трясущиеся узловатые старческие руки, Аня не испытывала и потому пошла спать в садовый домик. Строго говоря, никакого домика на своей земле строить было нельзя, разрешалось лишь установить будку для сохранения огородного инвентаря. Но будки эти умудрялись возводить такие, что туда можно было воткнуть парочку раскладушек, и очень многие ночевали на своих участках.
Отец Ани и построил такую конуру, где уместились две узкие койки, между которыми влезал маленький столик.
Аня легла на жесткую кровать, намазалась от комаров кремом «Тайга», который спасал всего лишь на пару часов, и, почти не прислушиваясь к полупьяной беседе за окном, задумалась о предстоящей завтра субботе и встрече со следователем Соболем. Хочешь не хочешь, а идти надо. Чтобы все происшедшее на Соловьином озере без последствий и расследований ушло в прошлое и забылось. Забыться, конечно, не забудется…
За стенками будки заговорили о футболе и хоккее. Аня слышала негромкий голос отца и ясно представляла его мимику при каждом слове.
