К полуночи она сонно клевала носом и, чтоб не уснуть окончательно и не упасть со стула, тыкала вилкой в гуляш.
— А теперь, голуба, послушай, как я партизанил в лесах Белоруссии! — напористо сказал Сухоруков, и маленькие глазки его за дряблыми, отвисшими мешочками век блеснули, словно сейчас он откроет ей никому не ведомую тайну.
Он рассказывал батальные истории уже несколько часов, с тех пор как Аня ступила в эту маленькую неряшливую и темную квартирку, где было установлено несколько электрокаминов, отчего стояла удушающая жара, похлеще, чем в сауне. Но сам Сухоруков к такому климату привык. Жирный и дряблый, с красной плешью, лишенной даже намека на растительность, он оказался говорливым рассказчиком, которому непременно нужен слушатель. Было в нем что-то незатейливое и простецкое, никакого страха он у Ани не вызывал. Сразу стал называть ее «голуба», за что Аня тут же окрестила его Дедом и он такое обращение принял с удовольствием. Аня сразу догадалась, что никакими сексуальными извращениями Дед не страдает и, кроме элементарнейших удовольствий, ничего не потребует. Какая-нибудь примитивная похабщина, не более того. Но ясно было, что придется выслушивать его бесконечные истории из бурной молодости. А это не страшно: Аня по привычке думала о своем, изредка вскидывая фальшиво-любопытный взгляд на старика, кивала, охала и совершенно не вникала в то, о чем он так увлеченно вещал.
— Главное в партизанщине, голуба, это не оружие, не холод, пока в землянках сидишь, хотя это и страшно вспомнить, а отсутствие соли! Без соли — зарез! Никто этого не знает, но многие подвиги и нападения на фашистов совершались, чтоб эту соль добыть! Ясно тебе, голуба?
— Ясно, — ответила Аня, сообразив, что, наверное, по привычке военных лет он настолько круто пересолил гуляш, что его в рот было невозможно взять.
В комнате было не продохнуть, и Аня давно скинула платье, сидела в нижнем белье, на что Сухоруков, казалось, совершенно не реагировал.
— И ночью вдруг прибежала соседка и кричит: «Сухорукий, тебя полицаи идут арестовывать!» А я был связником между центром в городе и партизанами. И, значит, голуба, как вскочил в кальсонах, так и дунул на околицу по снегу. А полицаи — за мной. Выскочил я босиком на лед и бежал, голуба, по льду километра аж четыре, а они мне в спину стреляли! Ух!
Интересно, подумала Аня, борясь с застилающей глаза дремой, интересно — этими сказками все дело и ограничится, что ли? Лучше бы он отряд пионеров вызвал и воспитывал их на примере своей героической жизни, а она со своими услугами для него, видно, без надобности. Одинок «жирный кот», подумала Аня, один как перст.
— Ну, от полицаев оторвался и кое-как добежал до отряда. Доложил, как положено, обстановку, а тут меня и скрутило. Ух! Просто в штопор скрючило! Пятки к затылку будто приклеились, руки-ноги вывернуло, и четыре партизана меня разогнуть не могут! Ты ешь, голуба, ешь, я парную телятинку на Агенскалнском рынке для тебя специально подыскал: что-то ты больно тощая! За модой, за фигурой не гонись! Все мужики, в конце концов, любят пухленьких! Через месяц-другой ты себя не узнаешь, я тебя откормлю!
Ане хотелось сказать, что она ему не дочь и не внучка, чтоб он занимался ее диетой, но даже на такое ленивое замечание не было сил от истомившей все тело жары, от жирнейшего гуляша и пары стаканов сладкого вина «Черные глаза» — любимого пойла стюардесс и дешевых проституток, как однажды заметил Кир.
Дед с самого начала принялся выстраивать их отношения так, будто они родственники. Относился к ней как к внучке, и было непонятно, как он осуществит переход к половым утехам.
— Ладно, голуба… Валяюсь я, скрюченный, и никак не могут меня разогнуть. Правду сказать, на меня могли бы и плюнуть, и никто не озаботился бы узнать, подох я иль нет! Жизнь человека тогда ни хрена не стоила. Подох, и черт с тобой! Но я был важной фигурой — связник! Подходит особист в белом полушубке с автоматом ППШ, глядит на меня — а они, чекисты, все были хорошо обучены — и говорит, что надо меня посадить в бочку с горячей водой, а туда засыпать килограммов пять соли! А где ж ее, соль, взять? Но раз особист сказал «надо» — значит, надо.
— Ага, — вставила Аня, чтобы обозначить свое присутствие и обратить на себя внимание. Она надрывно охнула, потянулась, торчком выпятив грудь, но и это не подействовало на рассказчика.
— И пошли наши партизаны на операцию, напали на какой-то отряд фашистов, потеряли трех человек и приперли пять кило соли. Нагрели мне, значит, железную бочку воды, засыпали соль, и сижу я в этой бочке как король! А партизаны говорят: «Ты, Сухорукий, туда, в бочку, писай, если невмочь, только постарайся не какать!» И что ты думаешь, голуба?
— Что? Накакал?
— Да не в том дело! Распрямило меня и отпустило! Ух! Вылез из бочки здоровехонек! Я парень был сильный, здоровый! Но это не главное.
— Что главное?
— А то, что эту воду из-под меня потом по котелкам разобрали, супец в ней сварили и все с удовольствием кушали! Да… без соли человеку худо. Вялый ходит, небоеспособен… Ты спишь, что ли?
