— Я сделаю ей надгробие, — пообещала я им. — Но я не знаю ее имени. Туте не знает, никто из соседей не смог сказать, а спрашивать у Френка Ханнелла я не буду. Мы придумаем, какое имя здесь написать, хорошо? Что-то лучшее, чем «Маленькая мисс Шелтис». А еще я не знаю
Но они, конечно же, просто посмотрели на меня и ничего не сказали.
— Будь я Альбертой, я назвала бы вас Тельма и Луиза.
Никакой реакции.
— Будь я Дельтой, я назвала бы вас Бисквит и Подливка.
Нет ответа.
— Будь я прежней, вас бы звали Вера Вонг и Коко Шанель.
Нет ответа.
— Но я больше не знаю, кто я. — Я закрыла глаза. — Мама? Бабушка Нэтти? Мама этих щенят? Вы не могли бы помочь мне назвать этих девочек? Скажите мне, кто я и кто
Нет ответа.
— Ладно, над именами подумаем позже. Может, вы сами поймете, кто вы, девочки. — Я вскинула лопату на плечо и снова посмотрела на могилу. Щенки бегали вокруг нее, нюхали камни, трогали любопытными лапами. Я щелкнула языком, и щенки подбежали ко мне.
— Сегодня мы с вами сами по себе. Пойдем домой.
Они завиляли хвостами. Хороший знак. Мы стали семьей.
Вглядываясь в тени, пробираясь через лес, мы вернулись в дом. По пути я думала о Томасе и смерти.
Водка, как и большинство веществ, изменяющих сознание, — в их числе еда и секс — это многослойное искушение, джинн-соблазнитель в бутылке здравого смысла. Джинна нужно выпускать осторожно, тщательно выбирать желания, и все будет хорошо. Но стоит повернуться к нему спиной, ослабить поводок, и джинн затащит вас в свою бутылку и прикует цепями к полу. И там, друг мой, тебя найдет тобой же созданный ад.
Я гордился тем, что контролирую джинна водки. Я знал, как часами оставаться оглушенным, как держать эффект чуть выше отметки «ступор», но ниже отметки «боль». Даже в ту ночь, решив уйти из Кроссроадс и умереть, я держал джинна на цепи. Собирал холщовый мешок аккуратно и медленно, каждый час или около того останавливаясь, чтобы выпить еще и перечитать письмо Шерил. На горы опустилась холодная ночь, я разжег камин, застелил постель, поел тушенки с крекерами. Я был спокоен, уверен, я ничего не чувствовал. Я не хотел думать о письме — в перерывах
Если мне удастся сейчас исчезнуть с ее пути, она сможет потом говорить людям, что я был лишь проходным моментом, временным помощником, пока она училась жить заново.
А еще Дельта. Она никогда не простит меня, но Дельта отлично справляется с печалями, так что с ней все будет хорошо.
Мой брат. Джон. Он тоже никогда не простит меня, но он не удивится. Он давно знал, что к этому все идет. Я отправлю е-мейл. Джон прочитает и все поймет. Он справится с моей смертью. У него есть жена и любящие дети, ради которых он будет жить. Он семейный человек. В отличие от меня.
Я поставил мешок на сиденье грузовика. Положил сверху свой пистолет. Энфилд № 2 Mk 1, рабочая лошадка, тридцать восьмой калибр, британец. Стандартное оружие Второй мировой войны. Я купил его у старого японского бизнесмена на какой-то Новый год. Прежний владелец сказал только: «Он перешел ко мне по наследству от семьи, которая уважала его смелость». Я так и не понял, была ли это семья убитого из револьвера или солдата, который из него стрелял.
Этот пистолет видел многое на войне, его не шокирует мое отчаянье мирного времени. Для этого пистолета я всего лишь очередное звено в цепи владельцев. И хорошо. Я вошел в хижину, не дрожа от ветра, хоть и забыл о куртке. Над Хог-Бэк поднималась белая холодная луна, заливая серебряным светом меня, высокий луг и мой незаконченный виноградник имени Френка Ллойда Райта.
Я не могла уснуть. Щенки мудро решили горевать во сне и свернулись сопящими комочками в ворохе покрывал на моей кровати. Я же бродила по дому от одного обогревателя до другого, все еще в джинсах и плотном свитере, завернувшись в бабушкин квилт. И не расставалась с телефоном на случай, если Томас решит позвонить. Он не звонил. В темноте за окнами виднелся только свет одинокой белой луны.
Я стояла в пустой гостиной среди ящиков, коробок, занавесок и почти слышала, как мои мысли отдаются эхом от голых ореховых панелей
