Через пятнадцать минут звонит мне Наташа: «Таня, Анатолий Наумович посмотрел меню: есть раки. Купить?» — «Обязательно! И побольше. И, пожалуйста, Наташа, напомните ему: я просила привезти мне два блока сигарет».
Раки — моя слабость. Тянется это с детства, когда учил меня их есть мой отец…
Помню, Винокуров приносит мне раков из ресторана Дома литераторов. Мы еще живем на улице Фурманова, ставлю тарелки на стол. Кладу Жене четыре рака, Ирочке — четыре, все остальное придвигаю к себе.
— Моя мама очень добрая, — сообщает пятилетняя Ира знакомым, — она жадная только на раки.
Вот Саша, мой зять, звонит из автомата, возвращаясь с работы: «Татьяна Марковна, в гастрономе на Калужской есть раки. Купить?» У меня один ответ: «Обязательно! И побольше!»
И еще вспоминается эпизод. Мой день рождения. На белой скатерти большое блюдо с красными раками. Сама варила. Кое-где в клешнях застряли веточки укропа. Пиво в холодильнике.
Мы с Анютой расставляем посуду, наводим последний блеск. На магнитофоне крутится пленка с песнями Галича.
«Облака плывут, облака…»
Анюта моя застывает с ножами и вилками в руках.
— Танюшка, объясни мне, — просит, — чевой-то они плывут в этот Абакан?
— Да это память того человека, — говорю, — летит туда, где протрубил он в лагерях двадцать лет. Послушай еще раз.
— Поняла? — смотрю на нее.
— Ужасть, ужасть, — качает горестно головой, — что делали с людьми! — И без всякого перехода: — А тот, что поет, придет сегодня?
— Придет…
И вот звонок в дверь. Открываю. Галичи стоят на пороге. У Александра Аркадьевича (никогда не называла его Сашей — разница в возрасте) в руках гитара. У Ангелины — роскошный букет из белых гладиолусов.
В какие-то годы мы были очень дружны. Ходили вместе на кинофестивали в Дом литераторов, брали путевки в Малеевку на одни и те же сроки, просто созванивались, чтобы повидаться и поужинать вместе…
На следующее утро Анюта мне про Галичей: «Красивые, элегантные… А жена-то его, как села рядом с Женей, так и не сдвинулась с места».
— Правильно сделала.
Ангелина обожала Винокурова. Говорила, что никогда не встречала такого умного, такого интересного собеседника. Могла слушать его часами.
Включаю снова пылесос: тороплюсь все закончить до приезда Толи.
А он тут как тут. Распахивает ногой дверь — руки заняты свертками. Выкладывает на стол пакет с раками, сигареты, две плитки шоколада для Темы.
— Миленькая моя, — говорит, — вы с Темой стоили мне тридцать пять рублей.
— Как тридцать пять? Только за сигареты ты должен был выложить тридцатку! А шоколад, а раки?! Официантка ошиблась в счете, ей придется заплатить из своего кармана.
Толя мрачнеет. Открывает записную книжку на букву «Р». «Ты сможешь завтра с ней встретиться?» — «Конечно, смогу, если ты останешься с Темой. В крайнем случае возьму его с собой. Он еще ни разу не ездил на электричке. Но учти: утром собирается к нам Шмеман, просил разрешения сфотографировать тебя и взять интервью. Он приезжал сегодня с женой. Поила их чаем. Звони в ресторан!»
Звонит. Спрашивает официантку, сколько он должен денег. Завтра днем она их получит. «Не огорчайтесь, — просит ее, — все будет в порядке».
А мне не терпится узнать: как ему Татьяна Аркадьевна? Можно ли с ней работать?
— Вполне, — отвечает. — Все шло как по маслу. Но комната маленькая, душновато. Даже сердце защемило в какой-то момент. Взял таблетку валидола — все прошло. Может быть, привыкну. Буду ездить в журнал через день.
Две недели живем спокойно. Давненько у нас так не бывало. И в эти блаженные дни получаем телеграмму от Шиллингера. Университеты Огайо, Индианы, где Рыбаков не был, приглашают нас в Америку на март-апрель 1987 года. К ним снова присоединяются Гарвард, Брин Мор колледж, школа Чоат-Розмари и так далее.
— Какая Америка, — говорит Толя, — когда идет работа в журнале?
— Никакой Америки! — вторю ему.
Рыбаков отсыпается, но все-таки каждый день гонит страницы следующей книги.
И маленький Тема не в обузу: ходит с нами в дальние прогулки, держится с достоинством, не жалуется на то, что устал. С ним в доме веселее.
Рыбаков регулярно ездит в «Дружбу народов», работает с редактором, все идет гладко. Наступает конец октября. У Татьяны Аркадьевны Смолянской, которая всегда встречала его приветливо, на сей раз напряженное лицо.
Идут по рукописи. И по первым ее репликам: «А где Сталин это сказал? Не доказано», «Почему такая резкая оценка?», «Зачем такие обобщения?» — Толя понимает: что-то произошло, все повернулось вспять. «Слово НКВД в этом месте снимем, тюрьму не будем повторять лишний раз», вычеркиваются фамилии Троцкого, Бухарина.
