Вечером нам звонит Дудинцев — и у него неприятности. «Белые одежды» он отдал ленинградской «Неве». Сообщили ему: «Роман не пропускает цензура». Как же так? Ведь он уже шел кусками в «Науке и жизни», «Огонек» напечатал главу. В чем дело?
В Союзе писателей собрался секретариат. Узнаем подробности. Выступает Чаковский — редактор «Литературной газеты»: «Гады ползут на Москву». Имеет в виду «Роковые яйца» Булгакова. Будут они опубликованы, не будут — неизвестно. Все пока приостановлено.
Рыбаков не сомневается: команда поступила сверху. И оказался прав. Через десять лет, в 1996 году, «Московские новости» опубликовали стенограмму заседания Политбюро ЦК КПСС от 27 октября 1986 года. Мой муж почти полностью внес эту стенограмму в «Роман-воспоминание». Увлекательнейшее чтение.
ЛИГАЧЕВ (второй человек в государстве): Я прочитал неопубликованный роман Рыбакова «Дети Арбата»… Ясно, что такой роман публиковать нельзя… Но я хочу разобраться, кто дал разрешение журналу «Дружба народов» печатать сообщение о том, что роман «Дети Арбата» будет публиковаться в этом журнале. Что стоит за таким разрешением?
ГОРБАЧЕВ: Если все затеять, как это было на XX съезде партии, начать самим себя разоблачать, уличать в ошибках, то это был бы самый дорогой, самый желанный подарок нашему врагу. Возьмите, например, такого писателя, как Можаев. Он требует, чтобы мы издали продолжение его романа «Мужики и бабы». А в этом романе практически ставится под сомнение все, что было сделано в период индустриализации и коллективизации. По Можаеву выходит, что и кулака-то у нас не было…
ШЕВАРДНАДЗЕ (с 1985 года министр иностранных дел СССР): Многие писатели стараются сейчас… рассчитаться с советской властью за беды своих родителей. Покойный Юрий Трифонов заявлял, что он никогда не простит советским людям репрессий, применяемых к его реабилитированному отцу. Евгений Евтушенко мстит нам за двух своих репрессированных дедов…
ГОРБАЧЕВ: Если, например, вчитаться в произведения Василя Быкова, особенно в его «Знак беды» — роман, отмеченный Ленинской премией, то мы увидим, что Быков здесь иногда замахивается и на революцию, и на коллективизацию. А в фильме по этому роману кое-где даже попытался сравнивать коллективизацию с действиями фашистов. Вот почему нам следует активно работать с деятелями искусства, поправлять их, если надо… Надо почаще возить деятелей искусства в колхозы, в совхозы, на производство, так, как это сделали, например, на Ставрополье с коллективом Театра имени Моссовета. Они вернулись из колхоза буквально ошарашенные и окрыленные.
ГРОМЫКО (бывший министр иностранных дел СССР): …Видимо, жестковато поступили в свое время с Ахматовой, Цветаевой, Мандельштамом, но нельзя же, как это делается теперь, превращать их в иконы…
Комментарии нужны?
С каждым днем работа Рыбакова в журнале все трудней и трудней. Возвращается в Переделкино измотанный до предела. Уже не валидол берет с собой — нитроглицерин. «Оспариваю каждое слово, каждую фразу. Говорю Смолянской: „Ты на моем романе подорвала свою репутацию, ты душила его“. Она: „Ничего, если он выйдет в таком виде, моя репутация будет в порядке“. Выпил таблетку седуксена и все равно дохожу до белого каления. А Смолянская хоть бы хны». — «Так, может, она выпила пять таблеток успокаивающего перед встречей с тобой?» — Смеется: «Наверно…»
Рассказывает дальше: «Познакомился сегодня с Сергеем Юрским. Знаешь такого актера?» — «Толечка, кто же его не знает?!» — «Юрскому сказали: „В журнале Рыбаков“». Он зашел в комнату, где мы сидим со Смолянской. «У вас потрясающий роман! Не давайте снимать ни одного слова».
Дома кормлю Толю обедом и сажусь смотреть отредактированные страницы. Смолянская на свой вкус исправляет стиль — оголяет глаголы, снимает местоимения «он», «она», фраза сразу становится хромой.
— Поди сюда, — зову Толю. — Зачем здесь инверсия? Это же звучит по-татарски, не по-русски. Восстанавливаем, как было.
И опять, и опять читаю привезенные после редактуры страницы. Наседаю на Толю: «Что, „Дружба народов“ хочет научить тебя писать?!»
В конце концов он мне говорит: «Таня, ты меня терзаешь еще больше, чем они! Давай покончим с такой практикой!»
Смотрю на его измученное лицо, на черные круги под глазами… «Ладно, — киваю головой. — Больше не буду вмешиваться в ваши дела». Но сердце мое рвется на части. В 80 м году Рыбаков попросил меня уйти с работы. Шесть лет мы сидели с ним над рукописью, выверяя каждое слово, каждую фразу. И теперь все это идет насмарку.
Помню, как в Нью-Йорке набирала на компьютере те печальные страницы для «Романа-воспоминания».
Толя входит в мою комнату. «Где ты остановилась?»
Читаю: «Как-то пошли с Таней погулять. Встретили Вениамина Александровича Каверина, восемьдесят четыре года ему, совсем слабенький, походка неуверенная, мерзнет, перебирает пальцами в варежках, ведет его под руку Ариадна Борисовна Асмус, вдова профессора Асмуса, — дачи рядом, соседка…
