Переходим на общие темы. Всех волнуют разногласия (между Горбачевым и Лигачевым. Ульянов рассказывает о последнем пленуме ЦК. Хорошо выступали Арбатов и наш посол в ФРГ. Посол сказал: «Нас боятся, как дикарей. Гласность и демократия — вот что нам необходимо, и тогда к нам начнут относиться уважительно». Ни одного хлопка. Весь зал настроен против гласности, против любых разоблачений. Один из секретарей обкома бросает реплику: «Неужели мы войдем в перестройку с „Плахой“ Айтматова и „Печальным детективом“ Астафьева?!» Зал взрывается аплодисментами. Реакция зала — самое страшное, по словам Ульянова. «Я сидел, — говорит он, — и кипел от ярости. В последний день перед перерывом подходит ко мне Воронов (отдел культуры ЦК): „Надо выступить, посылай записку Горбачеву, проси слова“». Но на пленумах ЦК никогда еще не брали слова актеры. Какой-то шут, лицедей, актеришка хочет, видите ли, выступить! И все-таки я послал записку, попросил шесть минут. Дали. Вышел на трибуну. Сзади Горбачев. У него глаза всегда веселые, даже озорные. Туг — суженные, напряженные. Смотрю в зал. «Мы говорим о гласности, но какая же гласность без газет? Только через газеты мы и можем добиться гласности! — Шум в зале, недовольство. — Второе, — говорю, — и Айтматов, и Астафьев болеют в своих произведениях за общее дело. Как же мы можем их отстранить от перестройки? — Еще больший шум. Поворачиваюсь к Горбачеву: — Меня, видимо, не понимают». Горбачев (зло): «Они еще не истина в последней инстанции. У них нет этого права. Продолжайте!»
Толя мне после их отъезда: «За этим рассказом Ульянова многое стоит. Твердый характер, молодец!»
Заговорили об Астафьеве. Рыбаков: «Астафьев — антисемит! Мне Коротич рассказывал, он получил от него письмо. Тот пишет: „Ваш журнал из еврейского превратился в жидовский!“» Ульянов: «Я сам из Сибири, у нас никогда этого не было».
Черняховский вступается за Астафьева: выясняется, что он репетирует сейчас «Царь-рыбу».
Толя взрывается: «Если вы ставите Астафьева, я не дам вам ставить меня!» Я сижу, опустив от неловкости глаза в стол. Юля курит сигарету за сигаретой. Пауза. Парфаньяк, умница, переводит разговор на нейтральную тему: через неделю пора будет сажать цветы. У нее есть семена махровых маков. Поделится со мной, передаст Юле, она привезет.
Час ночи. Гости наши встают, Ульянов в дверях: «Мы очень рассчитываем, Анатолий Наумович, на то, что будем ставить „Детей Арбата“».
В конце мая Коковкин привозит пьесу. Толя сидит в своем кабинете. Захожу к нему: «Ну, как?» Он откладывает страницы в сторону: «Я даже не дам тебе читать, у тебя будет разрыв сердца. Пошляк. Одни штампы, прет отсебятину».
Позвонили из МХАТа: «К вам едет Ефремов». Приезжает со Смелянским и Скориком. Рыбаков ругает пьесу: «Никуда не годится!» Соглашаются: «Будем резать ножницами, выстраивать линии». У Ефремова новая идея: Сталин стоит наверху, над всеми героями. «Вы же сами, Анатолий Наумович, писали о нем в романе — неумолимый азиатский бог. Вот он и стоит, как бог. А внизу идет жизнь».
— Я как-то с трудом себе представляю, как это будет выглядеть, — говорит Толя. — Не совсем уверен, что это удачное решение. Мне кажется, вы еще не все продумали до конца… — Спрашивает: — Министерство культуры разрешило постановку?
— Министерство-то разрешило, — отвечает Смелянский. Но, по его сведениям, многие историки настроены против романа. Наверняка будут вставлять палки в колеса.
Зову к столу. У меня холодец, малосольные огурцы, молодая картошка, водка из холодильника.
— Как у вас всегда хорошо, — вздыхает Ефремов, — так спокойно, не хочется уезжать. — И тут же: — Что же все-таки решим со Сталиным? Будет стоять наверху и говорить, а внизу — Арбат, молодежь, собрание в институте, тюрьма… У нас теперь сцена движется как угодно…
— Не знают, что делать со Сталиным, — огорчается Толя. — Приехали ко мне, не подготовленные к разговору. Придется что-то придумывать самому.
Звонит Скорику, предлагает ход: Сталин разговаривает с Кировым в начале спектакля и в самом конце. «Гениально! — восклицает Скорик. — Завтра же сядем с Коковкиным, а потом мы с Ефремовым уедем на неделю в Сочи и будем там работать над пьесой».
В следующий раз Скорик появился у нас 5 января, привез пьесу. Толя в городе, Скорик просит передать ему, что ситуация изменилась. Шатров принес в театр пьесу, над которой давно работал по договоренности с МХАТом. Акцент в ней теперь перенесен на Сталина. Сцена с Зиновьевым и Каменевым накануне суда. Сцена с Орджоникидзе перед тем, как он застрелился. Скорик пьесы еще не читал, но Ефремов очень доволен. Кончаться спектакль будет 53-м годом. Хорошо бы Анатолий Наумович, просматривая линию Сталина, имел в виду шатровскую пьесу. Обещает позвонить.
Звонит. «Татьяна Марковна, — говорит Толя, — мне все передала. Приезжайте завтра. Коковкина уже начал читать».
