Выходим в лес. Оператор-мулат просит Рыбакова открыть калитку, закрыть калитку, еще раз, пожалуйста, еще раз. Возвращаемся в дом. Оператор снова снимает книжную полку с «Тяжелым песком», изданным в разных странах, фотографии на стенах: дедушка, мать, сестра Рая, трехлетняя Маша, старший сын Алик, младший — Алеша, Рыбаков студент, с бородой в Сибири — после тюрьмы, осунувшееся лицо, гимнастерка — это Сталинград, Рыбаков — майор, 1945 год, победа. И, наконец, наша фотография — Гарвард, стоим, взявшись за руки, апрель 1986 года.
Интервью закончено. Последний вопрос у Разера, уже не в микрофон, просто из интереса: «Член ли партии Анатолий?» — «Я-а?»
(Тут надо сказать, что Рыбаков по-разному произносил это местоимение. Спокойное «я» в быту, например, «я почитаю немного». Но когда вопрос вызывает у него недоумение или чем-то ему не нравится, «я» растягивается и голос поднимается вверх.)
— Я-а? Нет. Никогда не был членом партии!
Режиссер у Разера, Андрей, свободно говорит по-русски: бабушка и дедушка из Киева. «Что ты спрашиваешь? — обращается к Разеру. — Конечно, нет! Это же одинокий орел!»
Время ланча. На столе сыр, печенье, кофе с мороженым. Удивляются: «Вкусно!» Никогда не пили раньше кофе с мороженым. От нас едут к Коротичу. Передача будет называться «Семь дней в мае».
Смотрим фрагменты из нее 2 августа в «Международной панораме». Ведет ее Геннадий Герасимов. Его выпусков никто не пропускает: не ругает Америку, не приспосабливается, не лжет, как другие. Звонит нам: «Разрушим стену умалчивания, Анатолий Наумович!» Знает, что на телевидении все съемки Рыбакова кладут на полку. Не пропускает начальство — слишком остро. Герасимов хвалит передачу Разера. Ельцину, Коротичу и Рыбакову Разер отвел по 25 минут. Сюжет из Переделкино был включен в передачу Герасимова полностью.
В тот же день приезжает корреспондент французского журнала «Либерасьон». Ему известно, что в начале мая будущего года будет презентация «Детей Арбата» в Америке, в сентябре — в Англии, Италии, Франции, в Западной Германии и Голландии. Спрашивает: «Как чувствует себя человек, который считается сейчас таким знаменитым?» — «Да мне некогда задумываться над этим, — отвечает Толя. — Я работаю, Таня работает, живем так, как жили два года назад, когда не было никаких шансов опубликовать роман».
А как именно живем, вы уже знаете.
В самом начале января звонят из «Книжной лавки писателей»: привезли «Детей Арбата». Подсчитываем, сколько книг надо купить. Два рубля с полтиной стоит каждая. Решаем: купим 200 экземпляров. Шестьдесят две книги надо сразу подарить тем, кто писал письма в защиту романа. Плюс детям, родственникам, знакомым, редакторам из других издательств и журналов, с которыми поддерживаем дружеские отношения.
Заносим «Детей Арбата» Каверину. Дарственная надпись занимает у Толи целую страницу, начинается словами: «Дорогой Вениамин Александрович! Не живи я столько лет рядом с вами, я, вероятно, не написал бы этого романа…»
Сидим у него, Рыбаков жалуется: «У нас почему-то неважное настроение. Когда роман лежал в столе, даже когда я работал с журналом, нервы были натянуты как струна. Книга вышла, и струна лопнула». — «Да, — говорит Каверин, — я вас понимаю. Мне знакомо такое состояние». И кладет свою руку на мою. Ему явно хочется сказать мне что-то приятное: «Танечка, я люблю смотреть на вас. Красивая. И умное лицо. Как хорошо, когда у женщины умное лицо…»
Бредем домой. «Почитай мне Беранже», — прошу Толю. Беранже — его любимый французский поэт. Все сборники, которые были изданы у нас, стоят на книжной полке. Бальзак — любимый французский прозаик. Его портрет висит в кабинете.
«Будь верен мне, приятель мой короткий, мой старый фрак, — другого не сошью…» — начинает он и замолкает. «Ну, дальше, Толечка». — «Дальше что-то не хочется…»
После всего пережитого нас одолевает апатия. Делаю зарядку не сорок минут, как всегда, а десять. Машу бессмысленно руками, гляжу в окно… Толя подолгу лежит в постели по утрам. «Но как подумаю, что увижу тебя, тут же спускаю ноги на пол…» — «Так начинай думать обо мне, как только проснешься, так будет лучше. Я тебе кофе сварю…»
Однако когда надо ехать на выступление, приободряется. Надевает костюм, завязывает галстук… На лице горделивое выражение — то, что я люблю.
Выступления буквально через день. Я не могу позволить себе роскошь присутствовать на них: медленно идет работа, большая правка. Сильно отстаю, нервничаю.
Дом медработников на улице Герцена. Зал рассчитан на 300 человек. Прислали записку с частушкой: «Теперь у нас эпоха гласности, / Товарищ, верь, пройдет она, / И Комитет Госбезопасности / Запомнит наши имена». Прочитал ее — аплодисменты.
Выступление в Троицке, за Пахрой, перед учеными. У меня в дневнике с Толиных слов: «7 институтов. Встретили с любовью».
