Возмущались словами Проскурина: «Чтобы писать о Сталине, надо быть Толстым». Рыбаков: «А почему, когда Чаковский и Стаднюк писали о Сталине, Проскурин не говорил, что надо быть Толстым? Меня обвиняют и в том, что я показал тридцатые годы однобоко. Но в одной книге нельзя все объединить. Толстому предъявляли претензии: в „Войне и мире“ он не написал о крепостном праве. Я отвечаю так: „Переиздайте „Гидроцентраль“ Шагинян, „День второй“ Эренбурга, „Соть“ Леонова, „Время, вперед!“ Катаева, и у вас будет полная картина тридцатых годов“».
Последний вопрос: «Как вы относитесь к „Памяти“?» Пошутил: «Также, как и вы…» Аплодисменты.
Выступление в МИДе, на Смоленской. Зал рассчитан на семьсот человек. В проходах сидели на газетах. Записка: «Литература идет впереди истории». Рыбаков: «Историки писали по приказу: то „Малая земля“, то „Большая земля“, мы, писатели, работали свободно, не подчиняясь приказам». Аплодисменты. Вопрос: «Не пора ли судить тех людей, которые участвовали в сталинских репрессиях?» — «Судить или не судить — должны решать органы правосудия. Писатель не может быть судьей. Он должен призывать к милосердию».
После окончания вечера, когда Рыбаков раздавал автографы, протолкался к нему историк Петров. Незадолго до того выступил в печати с заявлением: сталинские методы нельзя осуждать, иначе было невозможно. Рыбаков: «Я вас пощадил сегодня». Петров: «Это я вас пощадил». Рыбаков: «Тогда я бы выступил и сказал, что ваша позиция — людоедская. Если для вас ничего не стоит человеческая жизнь, вы людоед!» Окружавшие зааплодировали.
Выступление в Клубе московской милиции. У них тоже зал рассчитан на семьсот человек. Пришли 1100. В вестибюле поставили громкоговорители. Люди грамотные, вопросы интеллигентные. Много молодых. Ответы встречали аплодисментами. Поразила толпа на улице у входа. Сказал мне, вернувшись домой: «Мы с тобой даже не представляем, как я популярен».
Наконец сама это увидела. Вечер устраивают в одном из самых больших залов Москвы — в Доме политпросвещения. Толя сказал: «Давай сегодня поедем вместе». Подъехали: люди стоят не только на тротуаре, спускаются на мостовую. Не можем пробраться ко входу. Смотрим на часы. Выступление срывается. С нами редактор книги — Софья Андреевна. Побежала искать служебный вход, достучалась, нашла администратора, через служебный вход он нас и провел. Пропустили 2 500 человек — больше зал не вмещает. Закрыли стеклянные двери, но по неосмотрительности не вынули ключа. Никто не уходит. Рыбаков начал отвечать на вопросы, вдруг вваливается толпа. Все в пальто, шапках. Рассаживаются в проходах, перед сценой, на сцене. Узнали потом: впереди стояла девушка с массивным серебряным браслетом на руке. Ей сказали: «Надень перчатку и выбей браслетом стекло, мы повернем ключ. Заплатим, сколько скажут, зато услышим Рыбакова».
Пауза. Смятение в зале. Что за люди?..
Толя поднимает руку. «Я продолжу». Московское телевидение вновь включило камеры. (В эфир запись не пустили. Это уже не первый случай, когда сюжеты с Рыбаковым кладут на полку.)
Вопрос: «Как Рыбаков относится к Распутину?» Ответ: «Считается некорректным советовать писателю выбирать героя. Валентин Распутин посоветовал мне писать не о Сталине, а о Кагановиче. Я могу посоветовать ему писать о Пуришкевиче: Пуришкевич убил Григория Распутина фактически. А Пуришкевич, который сидит в душе писателя Валентина Распутина, убивает его духовно, как художника». (Ответ Рыбакова Распутину опубликовала в «Московских новостях» Ольга Евгеньевна Мартыненко.)
Вопрос: «Что бы вы сказали, если бы о тридцатых годах начал писать Валентин Пикуль?» Ответ: «Не дай бог! Пусть пишет о фаворитах».
Вопрос: «Как вы относитесь к писателям, которые служат власти?» Ответ: «Каждый выбирает свой путь. Для меня это неприемлемо. Писатель и власть — вещи несовместимые. Я считаю, что писатель должен держаться подальше от власти. Тогда он сохранится как личность и останется свободным в своем творчестве».
Вечер кончился, никто не расходится. Аплодируют, аплодируют… Встречаю Борю Шумяцкого, его имя вы найдете во 2-й главе. В 52-м году ему было 13 лет, сейчас — солидный муж, доктор наук. Очень возбужден. Щеки пылают: «Я такой овации не видел никогда — ни в театре, ни на концерте!»
— Не огорчайся, — говорит Толя, — все это ерунда.
— Но какая же ерунда, если они уже жаждут твоей крови!
Обсуждаем с ним звонок Поженяна. В подмосковном пансионате «Березки» проводят семинар молодых писателей. У Лены Николаевской и Григория Поженяна — поэтический семинар. У Ланщикова (автора «Нашего современника», «Молодой гвардии» и прочих антисемитских изданий) — критики. Тезис: «„Дети Арбата“ раскололи русский народ». Устроили диспут. Присутствовало телевидение. Так вопили, что корреспондентка спросила: «Вы что, хотите крови Рыбакова?…» Ланщиков: «Если понадобится, то да».
И в тот же день «Комсомольская правда» публикует опрос, просит назвать читателей лучшую книгу, фильм, диск. Первое место — «Дети Арбата», второе — «Плаха» Айтматова.
— Вот почему они и бесятся, — говорю.
