Заканчивал мой муж свои лекции снова в Колумбийском университете в канун нашего отлета в Москву. Зал переполнен. Сидеть негде. Толя ведет лекцию ярко, на вопросы отвечает подробно, с юмором. «Вопросы исчерпаны?» — спрашивает. Нет. Сидящий на подоконнике темноволосый молодой человек, назвавший себя Соломоном Волковым, поднимает руку. Я поворачиваю голову в его сторону, смотрю на него с интересом. Он просит рассказать о Сталинской премии, которую вождь сначала дал Рыбакову, потом изменил решение, а в конце концов все-таки присвоил ему премию своего имени. «Это правда или вымысел?» — спрашивает Волков. «Да, было такое дело», — говорит Рыбаков и благодарит присутствующих за внимание.
По дороге в гостиницу Толя спросил меня: «Кто такой этот Волков?» — «Ты что, не понял? Это тот знаменитый Волков, который опубликовал мемуары Шостаковича».
В 1986 году мы не могли знать, что впоследствии станем друзьями и задуманную Волковым книгу «Разговоры с Анатолием Рыбаковым» он начнет главой о Сталинской премии. Глава эта была напечатана в первом номере журнала «Дружба народов» за 2000 год.
После выступления в Бостоне мы остались на несколько дней в Нью-Йорке. Нина Буис устроила прием у себя дома в нашу честь, где мы познакомились с ее мужем, сыном и друзьями семьи — Артуром Миллером, его женой Ингой, известным фотографом, женой Стайрона и Светланой Харис — кузиной режиссера Алексея Германа.
А до того сутки мы провели в Принстоне, у Такеров. За обедом откровенный и печальный разговор.
Толя говорит: «Понимаете, я, конечно же, хочу печатать „Детей Арбата“ только дома, хотя, когда шел у нас съезд писателей РСФСР, выступавшим запретили даже произносить мое имя. И все-таки я буду предпринимать еще какие-то шаги. Но, с другой стороны, мне 75 лет, а это возраст, когда трудно загадывать надолго вперед. Я не могу переложить ответственность за издание романа за границей на Таню, если умру. Я должен это сделать сам».
— Вы правы, — говорит Роберт.
— Правы, правы, — соглашается с ним Женя.
— А что Горбачев? Ваше мнение?
— Меня поражает его молчание. Горбачев должен был бы выступить в первый же день после чернобыльской аварии, предупредить народ об опасности и, таким образом, сплотить его. Боюсь, что в Горбачеве нет качеств лидера.
Закончу я эту главу перепечаткой нескольких страниц из «Романа-воспоминания»:
«На следующий день вместе с Такерами на их машине мы отправились в Нью-Йорк, в громадное здание на авеню оф Американс, на встречу с руководителями журнала „Тайм“.
Поднялись на 24-й или 27-й этаж, где помещался фешенебельный ресторан. Подождали немного, и вот в конце коридора появились руководители „Тайма“. Впереди шел Генри Грюнвальд, плотный, приземистый, с хмурым лицом, за ним — его помощники Рей Кейв и Строб Талбот. Внушительная процессия, и шествовали они внушительно. Стол был накрыт для ланча.
Переводил Такер. После недолгой светской беседы о наших американских впечатлениях приступили к делу. Такер и Талбот зачитали свои отзывы о романе, я коротко изложил положение с его публикацией. Грюнвальд спросил, готов ли я заключить контракт на публикацию романа в США с их дочерним издательством „Литл, Браун“ и каковы мои условия. Я ответил, что не теряю надежды на издание романа в Советском Союзе и потому подписать контракт сейчас не могу. „Тайм“ должен подождать ровно год — До 8 мая 1987 года. Если за это время роман не выйдет в СССР, я им разрешаю издать его в США, если же его издадут в СССР, то обещаю официально через ВААП дать им право на издание.
— Значит, мы можем переводить? — спросил Грюнвальд.
— Пожалуйста.
— Какие же гарантии, что мы в конечном счете получим права?
— Гарантии? Гарантия — мое слово.
Наступило молчание. В Америке всякий договор должен быть юридически оформлен. А тут просто „слово“. Что-то неожиданное прозвучало для них в моем ответе. Они переглянулись, но никто мне не возразил, перед ними сидел писатель из другого мира, с другими представлениями, другими понятиями.
— Хорошо, — сказал Грюнвальд, — начинаем перевод и ждем до 8 мая будущего года.
Когда в апреле 1987 года роман начал публиковаться в СССР, из Америки на него поступили заявки от издательств, более крупных и мощных, чем „Литл, Браун“, но я сдержал слово и отдал права печатания именно ему. А тогда я ушел из „Тайма“ с сознанием: как бы ни сложилась наша с Таней жизнь в дальнейшем, судьба романа обеспечена, теперь он не пропадет, не затеряется».
Возвращаемся домой. Чем ближе к Москве, тем озабоченней становится Толино лицо. Часы запущены (я имею в виду разговор с руководством «Тайма»), надо срочно принимать какие-то меры, срочно встретиться с Яковлевым.
Первый звонок в Москве — в ЦК. Переговоры идут через помощника Яковлева — Кузнецова. Встреча назначается на 26 мая. Без четверти два подъезжаем к зданию ЦК. Я провожаю Толю до 1-го подъезда. Он несет с собой 50 отзывов в защиту «Детей Арбата».
— Давай я пока съезжу на квартиру, посмотрю почту, — предлагаю я.
— Нет, — протестует он, — жди меня в машине. Я не хочу, чтобы ты отсюда уезжала.
