— С 1980 года. Визел приезжал в Москву в составе Президентской комиссии по холокосту. Союз писателей устраивал им обед. Взаимопонимание у нас установилось буквально с первых минут, когда мы перебросились несколькими фразами. Визел, правда, писал в рецензии, что понимал также и мое молчание.
Но главным вопросом для Митганга был, конечно, вопрос о «Детях Арбата». Об этой книге рассказал ему Крейг Уитни, наш друг, бывший в свое время корреспондентом «Нью-Йорк Таймс» в Москве.
Митганг поразился терпению Рыбакова и задал традиционный вопрос:
— Почему вы не публикуете свой роман за границей? Почти двадцать лет он лежит у вас в столе без движения. Объясните мне, я не понимаю, чего вы ждете?
— Я жду везения, — улыбается Рыбаков. — Но скажу серьезно: если я издам этот роман за границей, он навсегда будет потерян для моей страны, а нужен он именно там. В этом романе наша история, наши страдания, наша боль. Я все-таки буду пытаться издать его на родине.
Вопрос Митганга и ответ Рыбакова будут выделены в газете жирным шрифтом.
Прощаясь, глава литературного отдела «Нью-Йорк Таймс» сказал Нине Буис «Из всех писателей, у которых я брал интервью, мне больше всех понравились Зингер и Рыбаков».
В Колумбийском университете Рыбаков выступал дважды: в тот же день, когда давал интервью Митгангу, и в предпоследний день — перед нашим отлетом в Москву.
В три часа за нами приехала студентка Диана, полурусская, полуиспанка. Рыбаков был в ударе, поднялся на сцену, улыбаясь.
— Я пришел в литературу из «самотека», — начал Толя. Переводчик посмотрел на него.
— Простите, я не знаю этого слова.
— Сейчас объясню. — И объяснил: — Это производное от двух слов: само течет.
(Об этом послевоенном явлении, когда, потрясенные войной, писать стали все — и генералы, и солдаты, Рыбаков расскажет подробно в своей последней книге «Роман-воспоминание». Там же подробно описано и то, как Рыбаков стал Рыбаковым. Когда первая книга выходила, он взял себе псевдонимом девичью фамилию матери. Почему не поставил на обложку фамилию отца, которую носил до того, тоже сказано в той книге.)
В общем, дело было так: вернулся с фронта тридцатишестилетний майор, ушедший на войну солдатом. В Москве у него родители, шестилетний сын и жена. К тому же есть профессия — он инженер. И тут, к ужасу семьи, он заявляет, что работать инженером не будет, а хочет написать детскую книгу и назвать ее «Кортик».
Садится в машину, которую купил на полевые деньги в Германии, уезжает в дальнюю деревню, снимает комнату, ставит на стол пишущую машинку, тоже купленную в Германии, и начинает писать. Писать он не умеет. Слова героев ставит в кавычки. Но все-таки лепит фразу к фразе, строит сюжет, подбадривая себя, рисует плакатик и прикрепляет его к стенке над столом. «Чтобы написать — надо писать». Этот плакат кочует с ним из квартиры в квартиру. И сейчас он висит у меня над Толиным письменным столом.
Когда Рыбакову показалось, что книга готова, он нашел в справочнике адрес Детского издательства, направился туда и вошел в комнату, на дверях которой висела табличка: «Приключенческая литература». За столом сидела молодая женщина, а вокруг нее от пола до потолка высились шкафы, набитые папками. «Это все рукописи? Это все „самотек“?» — спросил вошедший, поняв, как плохи его дела. Но, видимо, что-то тронуло редактора: потертая шинель, стертые сапоги. Было видно, что нужда уже взяла этого человека за горло. «Я покажу вашу рукопись заведующему редакцией, так будет быстрее». Это были именно те слова и тот момент, когда судьба повернулась к бывшему майору своим светлым ликом и предрекла в будущем успех. И все редакторы, которые потом читали рукопись «Кортика», говорили: «Конечно, он не умеет писать, но что-то в нем есть. Надо с ним поработать!»
— Вот так я стал писателем, — улыбается Рыбаков. Смех, аплодисменты, принимали восторженно.
— Мы не можем сразу с вами расстаться, — сказал ему руководитель русского отделения Франк Мюллер, — давайте хоть поужинаем вместе.
И они с Дианой повели нас в китайский ресторан.
В субботу нам звонят Наврозовы: мой двоюродный брат Лева и его жена Муза. Они живут в Америке с 1971 года. Голос у Музы расстроенный: «Танька, у меня забарахлил мотор в машине. Сегодня я бы хотела, чтобы вы пообедали у нас. А на завтра я договорилась с моими друзьями Бертой и Сашей Скавронскими, они заедут за вами в одиннадцать часов и покажут вам Нью-Йорк».
Скажу сразу: Берта и Саша Скавронские стали и нашими близкими друзьями.
11 сентября 2001 года. Я сижу перед телевизором в московской квартире, смотрю, заливаясь слезами, как рушатся башни-близнецы Всемирного торгового центра, как выпрыгивают из окон люди, кто поодиночке, кто взявшись за руки, и сквозь слезы, как в тумане, встает в моей памяти тот ясный апрельский день 1986 года, когда Скавронские везут нас по городу к этим башням. На скоростном лифте поднимаемся на верхний этаж, приникаем к окнам — внизу расстилается Нью-Йорк.
