Мне было о чём подумать, в частности о том, что я отсиживался в «бункере» не только по своей собственной воле. Чем больше я об этом думал, тем лучше до меня доходило, насколько мой «бункер» был привлекателен, защищён и хорошо оборудован. Моя карьера, общественный статус, финансовое положение давали мне возможности для борьбы с болезнью, о которых мечтал каждый, кто жил с Паркинсоном. И теперь, публично сознавшись, мне ничего не оставалось, как взять на себя активную роль в движении. И правда: у меня было идеальное положение, чтобы заполнить пустоту, оставленную всеми теми паркинсониками, которые, открывшись, могли потерять гораздо больше, чем я.
К концу 1998 года мой стол был весь завален письмами с листовками различных организаций, связанных с Паркинсоном. Все они, так или иначе, просили о сотрудничестве. Названия некоторых говорили об общенациональном охвате, но при более тщательном рассмотрении оказывалось, что они были небольшими и принадлежали больницам, университетам и даже отдельным независимым исследователям. Некоторые были основаны не с целью исследований, уделяя время и ресурсы более насущным проблемам больных: обеспечению ухода, условиям жизни и другим важным аспектам.
Передо мной открылась завораживающая и непростая картина. Я отправился знакомиться с её участниками, изучая их брошюры и по возможности встречаясь лично. Вскоре я обнаружил ещё одну причину, по которой болезни Паркинсона не было уделено достаточно внимания — многие из этих организаций отказывались сотрудничать. Руководитель одной из них зашёл так далеко, что сказал: «Ну хорошо, если не хотите помогать нам, то не помогайте и им».
Возникло чувство, что меня позвали частично исполнить роль иллюстрации к Паркинсону для шоу, которое не дотягивало, чтобы быть показанным в прайм-тайм. Но я знал себя: если я брался за дело, то оно не ограничивалось одним только использованием моего имени. Но об этом чуть позже. А пока что мне нужно было завершить кое-что другое…
Пятничный вечер. Шоу начнётся в семь часов, плюс-минус пару минут, в зависимости от того, насколько быстро подействуют таблетки. Зрители на своих местах, актёры за кулисами ждут объявления. Одно за другим произносятся их имена, и они по очереди выходят в центр так называемого
Позади осталась половина сезона и за это время мы ни разу не снимали вечером. Но эта пятница была не такой, как все остальные. Мне предстояло появиться перед зрителями впервые с тех пор, как я рассказал о своей болезни, и я знал: всё то, что произойдёт в следующие три часа, покажет судьбу моей дальнейшей карьеры, сколько бы времени у неё не осталось. Мои друзья-актёры понимали, через что я собирался пройти, я чувствовал их поддержку. Пусть они проявляли озабоченность сдержанней, чем обычные люди, но зато более щедры были на объятия — моя группа моральной поддержки.
И вот звучит моё имя, я быстрым шагом выхожу в центр стойла, но в этот раз не машу зрителям, не желаю удачи сценаристам и не ухожу обратно за кулисы. Я выхожу за границу «четвёртой стены» прямо к зрителям. С помощью оператора перебираюсь через оградительные перила. Теперь я так близко к первому ряду, что практически наступаю зрителям на ноги. Хочу, чтобы они видели — со мной всё в порядке.
А также — хочу дать им одобрение на смех. Приветствую зрителей, рассказываю пару шуток и интересуюсь, есть ли у кого вопросы. Одна девушка по-простому спрашивает:
— Как вы себя чувствуете?
— Лучше, чем выгляжу, — быстро отвечаю я с улыбкой на лице. — Не знаю как вы, но я считаю себя ещё и чертовски обаятельным. — Возникает небольшая пауза, а затем прокатывается волна непринуждённого смеха. Может, всё пройдет не так уж плохо.
Несколько минут спустя камеры находятся на своих местах, и мы начинаем разыгрывать открывающую сцену эпизода. Обычно, на всякий пожарный мы снимаем сцену дважды и, как правило, во втором дубле смеха больше, чем в первом: зрители уже знают, в какие моменты и каких ждать шуток.
