Хотя Теофил фон Вальдбург высказался крайне определенно о дальнейших их планах, но и ему самому было чрезвычайно любопытно, что происходит на старой императорской дороге, которая проходила почти по опушке горелой рощи. А уж дети прямо-таки сгорали от любопытства так им хотелось увидеть, кто и что именно везет на тяжелых телегах, с таким немыслимым грохотом. Они пошли на звук, надеясь подойти к краю леса и из-за деревьев, незамеченными понаблюдать за тем, что же происходит на дороге.
А на дороге чьи-то лошади сбились в кучу, и какие-то люди бегали вокруг двух больших повозок.
“Mamma mia!” – раздался чей-то протяжный вопль, а далее итальянская речь смешалась с немецкой, и куча ругательств на всех возможных языках эту речь основательно сдобрила. Голос у кричащего был высокий, красивый и обладал теми нетерпеливыми интонациями, которыми славятся выходцы из богатых городов Италии, вроде Флоренции или Генуи.
– Дети ослов! – кричал некто. – Я лично попрошу курфюрста Ансельма, чтобы он позволил мне зарядить в ствол этих картаун ваши пустые головы. Толку конечно не будет, но с каким же прекрасным звуком эти пустые сосуды, на которые вы зачем-то надеваете шляпы, врежутся в стены замка. Casino! Casino! Merde!
Видя, что ругательства на итальянском не дают должного эффекта, обладатель красивого голоса перешел на французский, на котором ругался не менее изысканно и виртуозно. Потом последовал турецкий, а за ним и целый ряд языков, на котором ругались купцы средиземноморья.
– Это пушкари курфюрста! – проговорил Теофил, сжимая от волнения кулаки и кусая губы. – Мы ждали их еще вчера, но они опоздали, и курфюрст решил, что не будет большой беды, если он войдет в город без артиллерии. Возможно, замок он еще не взял, раз этот сеньор так волнуется.
Молодой человек обернулся на детей и взгляд его выражал крайнюю степень строгости и назидательности.
– Вы должны остаться здесь, а я схожу и узнаю, что происходит. Эти люди еще не были в городе и не могут знать ни про дезертирство барона фон Цимерна, ни про стычку с бернскими пикинёрами. На мне же по-прежнему цвета курфюрста и мне нечего бояться, а вы ждите меня тут.
Сказав это, Тео вышел из леса и направился к повозкам и к людям, которые вокруг этих повозок хлопотали. Подойдя ближе, он увидел, что у одной из повозок соскочило колесо и из-за этого и происходит вся суета.
– Слишком гнали. – раздался чей-то голос у его плеча.
Теофил обернулся и увидел невысокого человека с недельной щетиной на лице. Одет он был в серый поддоспешник, как обычно одевались пушкари курфюрста.
– Сеньор Бьянки сам же и загнал обоз, а теперь ругается будто бы это наша оплошность.
В руках у пушкаря былы охапка хвороста и видя, что молодой дворянин с удивлением смотрит на этот хворост, поспешил пояснить.
– Ни мы, ни обозные не ели ничего со вчерашнего дня, так я хочу развести огня и попробовать сварить похлебки, раз уж мы остановились. Вряд ли сеньор Джованни, как бы ни был он ловок и сметлив, сможет починить колесо лафета до завтра. Оно и понятно, надо было девочек перевозить в специальных повозках, но их высочество поторапливали нас, а сеньор Бьянки не посмел возражать – вот и результат.
– Девочек? – переспросил удивленно Тео.
– Да, это наших малышек мы ласково называем девочками. Еще в Нюрнберге им решили дать женские имена: вот та, что впереди Белинда, а эта на сломанном лафете Бертилда. – он смотрел на пушки с любовью, как смотрят на избалованных, любимых детей. – Надо же, какую красоту сотворил человек, и для чего? Чтобы разрушать такие же прекрасные творения рук человеческих. А вы, ваша милость, полагаю прибыли нас поторопить? Вас прислал их высочество? Что же оно и понятно, говорят курфюрст очень хочет покончить с этим делом поскорее…
Договорить ему не дали. Сеньор Бьянки желал, чтобы каждый помогал в деле починки лафета:
– Ганс… Клаус… Фридрих … как тебя? Что это ты тащишь? Мне нужны крепкие жерди. Стволы молодых деревьев, а не эти ветки. Выбрось это и сруби десяток осин в той роще.
– Вообще-то меня зовут Дитрих, ваша милость, но этот итальяшка никак не может запомнить. – после чего пушкарь бросил хворост и поплелся в сторону леса.
А Теофил, сообразив, что его принимают за посланца герцога, решил вести себя поразвязней и поговорить с этим синьором Джованни.
– Теофил фон Вальдбург. – представился он итальянцу. – Лейтенант кирасиров его высочества.
– Превосходно! Превосходно! – затараторил сеньор Бьянки, хотя и не пояснил к чему относилось это восхищение. – Большая честь для меня! Рад был бы встретить вас при других обстоятельствах, но сами видите – эти олухи все испортили. Никому ничего нельзя поручить. Я предупреждал фюрста Ансельма, что так произойдет и вот – так и произошло.
И он принялся рассказывать про все невзгоды, которые свалились на него по пути из Нюрнберга. Он сетовал на своих помощников, на погоду, на дороги, но больше всего ему не нравилась немецкая кухня:
– Я обожаю вашу страну, лейтенант, но Бог мой, чем вы питаетесь. Доводилось ли вам бывать в Италии?
