- Только тот, что ты придумал. Государь-то сам готов уже, да и семья тянется к душевному очищению. Одна Верушка в противоречии, и не будет ей покоя ни на этом свете, ни на том. За тебя держится, не хочет отпускать. Вытащи ее живой, а то душа ее загубленная начнет за тобой неприкаянная метаться… И поспеши, великий князь.
Павел внезапно представил себе то, о чем поведал мужик, вздрогнул от пронесшегося по пальцам холодного озноба. Зубы застучали в ужасе перед неизвестностью.
- Прости меня, Еремей Григорьевич… - вдруг прошептал он, приподнимаясь на кровати. В горле запершило, не давая выхода словам.
Мужик улыбнулся. Его слабо мерцающие глаза на миг вспыхнули.
- Бог простит, соколик, - услышал Павел затихающий голос. Силуэт медленно растворился в ночном воздухе.
Молодой человек потер лицо замерзшими ладонями, согреваясь, приходя в себя. Мистика произошедшего заставила сердце тревожно стучать, а глаза - пытливо всматриваться в освещенные луной предметы. Мирно тикали ходики. За окном шумела листва. Павел потихоньку успокаивался. Определенно, нужно выдерживать режим, иначе персональный кошмар великого князя грозил стать его постоянным гостем. Павел несколько раз глубоко выдохнул. Решение поторопиться было принято, хоть и таким странным образом. Наверное, все привиделось Павлу в страшном сне. Не мог же он наяву общаться с мертвым «старцем», так же, как и предвидеть будущее…
Павел оказался перед знакомым особняком. Миновал парадный подъезд, пробежал по коридору, вдоль закрытых комнат. Вниз по лестнице, в полуподвал, на все отчетливее слышимые крики и звуки выстрелов. В полутемном помещении метались тени и люди, в воздухе висел горький дым от стрельбы. Павел не смог пройти в комнату, словно его задержали сотни невидимых пальцев. В дверях стояли комендант Егорьевский и комиссар Разин - одинаково серьезные, словно при совершении правосудия. Ряд красноармейцев с револьверами и винтовками. Государь поднял руку для крестного знамения, но упал, прошитый многочисленными пулями. Женский крик. Государыня прикрыла рот платком. На ее глазах по стенам сползли две застреленные фрейлины, тряпичными куклами рухнули доктор и учитель-швейцарец. Громко матерящийся, смертельно раненый дядька-матрос выронил из рук бледного до синевы цесаревича. Особенно рьяный убийца подскочил к мальчику, занес над ним острый штык. Иоанн остановил остекленевший взгляд на суровом лице красноармейца. Павел понял, что цесаревич умер за несколько секунд до того, как тонкий клинок распорол грудь – больное сердце не выдержало потрясений. Государыня захлебнулась собственной кровью – помощник коменданта, веселый матрос Муромцев, по-бандитски перерезал женщине горло кортиком. Царевны метнулись к родителям, бросились на колени, пачкая свои белые платья красным. По ним уже прицельно стреляли из винтовок. Отчего-то пули отскакивали от девушек, заставляя убийц звереть и грязно ругаться. Комиссар Разин хладнокровно схватил младшую царевну за руку, другой зафиксировал голову, сгреб в кисть пышные короткие волосы. Егорьевский приставил к ее виску револьвер. Кровавый ручеек заструился по белоснежной скуле, Люба откинулась на оседающую на грязный пол, с ножом по рукоятку в яремной ямке, Надежду. Вера остановилась напротив комиссара, скорбно взглянула прямо в глаза Павлу.
Великий князь подскочил в постели. На светлеющем небе гасли звезды. Павел стонал и плакал, зарываясь лицом в мокрую подушку, до белых костяшек сжимал кулаки. Кошмар казался слишком реальным. Молодой человек был уверен, что видел тот самый сон-предвидение, которых не бывает. Слезы лились, не переставая, щекотали впалые щеки, пропадали в черной бороде. Из-под матраса, где лежал пакет с документами, Павел вытащил небольшую икону Спасителя, греческого письма, принадлежавшую когда-то матери. Маленькая деревянная доска с темным ликом пахла можжевельником и сандаловым маслом. Павел сполз на пол, на колени, вспоминая сразу все слова о прощении, о спасении, о смирении.
Наутро, с кругами под безумными глазами, Павел примчался в знакомый особняк и первый, кого он увидел, был доктор Ясенев, о чем-то яростно спорящий с комендантом. Великий князь вздохнул и весело поздоровался с охранниками, мимо которых только что промчался с перекошенным лицом.
- А, товарищ Дмитриев! – увидел Павла Егорьевский. – Чего-то не в свою смену?
- Домохозяйка вот уже полчаса ссорится с молочницей. Сбежал подальше от бабской свары, - бодро доложил находчивый Павел.
Комендант засмеялся, распушая усы.
- Это ты прав, ПалДмитрич, - заметил высунувшийся из окна бравый матрос Муромцев. – Не постоишь ли на посту, пока я отбегу по малой нужде?
Павел ловко перехватил винтовку, заходя в дом, мимо спешащего наружу матроса, ответил на его быстрое рукопожатие, хотя желал бы выбить его кисти из суставов – на всякий случай.
- Музыкальный час, - презрительно пояснил комендант исполняемую на фортепиано пьесу Чайковского, доносящуюся из приоткрытой двери гостиной. – Ты как насчет звуков инструмента? Голова не болит? А то немногие выдерживают.
Павел пожал плечами.
