«Отец, блин», — давлю из бутылочки пену на губку. Ведь знает, что тема больная. Зачем говорить? Я тогда, после Сони, с трудом избавлялась от лишних кило. Похудела, когда мы разъехались с Ромкой. Когда я впервые решилась подать на развод! А потом этот «другов инфаркт». И лишний вес схлынул сам, не заметила даже…
Когда подношу нож к струе, а он острый, то нечаянно режусь им.
— Ай! — вскрикнув, роняю.
Окунев здесь. Он ещё не ушёл. Он тоже задумался. Видимо, вспомнил, какой я была? Каким он был? Или… мечтает о Зое? Ведь я не поверю, что он с ней не спал.
— Что? — произносит, вскочив.
А порез-то глубокий! И кровь уже всюду. Тарелки остались замочены в пене. Домыть не успела.
— Порезалась, — шикаю я.
— Подожди! — хмурит Окунев брови. Вынимает аптечку из тумбочки.
Я наблюдаю, как он наклоняется. Вытерев кровь, и запачкав ладони, он залепляет мой свежий порез.
— Вот так. Подержи, не опускай только, — говорит он. Как будто не знаю! Я ж доктор.
— А посуда? — смотрю я с досадой на мойку.
Ромик кивает на стул:
— Справлюсь сам.
Он действительно справится! Мой муж не брезгует тем, чтобы вымыть посуду. Приготовить какую-то вкусность. Даже полы иногда моет сам! Вот только не брезгует он и другими вещами. К примеру, присунуть какой-нибудь шлюшке за кадром. Или даже… заделать ребёночка ей.
— Тооолько у любииимой мооогут быть такииие нееобыкновееееные глазааа, — напевает он песню, которую слышал ещё в Дагестане. Красивую песню, которую он заказал для меня. А сейчас…
Против воли. Я вижу красивый взгляд Зои. И всю глубину её карие глаз.
Алёнка у нас — курильщик со стажем. Я почти не курю! Так, беру у неё иногда, затянуться. Стоим на улице, в стороне от парадного входа. Поверх халатов наброшены пуховики. С каждым днём холодает. Природа вокруг цепенеет, готовится к спячке.
— Слушай, Тусь! Может, я запишу нас в салон красоты? — интересуется Лёнька.
Я недоумённо смотрю на неё:
— Что, плохо выгляжу?
— Ну, почему сразу плохо? — злится подруга, — Любишь ты всё переиначить.
«Вот и Окунев так говорит», — хмурюсь я.
— Просто сходим в салон, отдохнём. Это покруче шопинга расслабляет! — продолжает настаивать Лёня.
— Ну, тогда уже лучше поближе к новому году. Вы, кстати, решили, куда поедете на новый год? — интересуюсь я.
— Да, куда? В Гатчину, к нашим. Как обычно, — кивает Алёнка и тянет в себя горький дым, — А вы?
Пожимаю плечами:
— Мы — это кто? Мы — это Окунев?
Подруга смеётся. Её ничуть не смущает мой давний сарказм.
— Ну, а кто же ещё? Ты пока ещё замужем, детка!
— Да вот же, — смотрю на кольцо, — К его родителям, за город поедем, наверное. С моими сейчас чёрт знает что.
— Что? — хмурит брови Алёнка.
— Разъехались, — решаю я поделиться, — Володька сказал, подают на развод.
— Да ну! — глаза у Алёнки размером с монеты.
— Ну, да, представляешь? — смеюсь, — Опять мой развод не у дел.
Подруга толкает меня:
— Бузыкина! Ты только о себе и думаешь? У тебя родители разводятся, а она: «мой развод».
— Да не разведутся они! — я кусаю губу, — Так Володька сказал.
— А Володька у нас — специалист в отношениях? Что-то я не вижу возле него ни жены, ни детей, — отрезает Алёнка.
— Да уж, — киваю, — Семейка у нас, дай боже…
— Да я не в обиду же, Тусь! — обнимает подруга, — Мне-то что? Просто жалко всех вас!
— Жалко у пчёлки, — кривляю её снисходительный тон.
Тут ко входу подъезжает такси. Его покидает красивая женщина. Тёмные волосы видятся из-под платка, на плечах простоватая шубка.
«Мутон, наверное», — думаю я. У меня тоже есть, только из норки. Правда, я её редко ношу! Только по праздникам.
Пока она платит водителю, по лестнице сверху сбегает… Левон. Я наблюдаю, как он бережливо берёт её под руку, что-то быстро и трепетно ей говорит, поднимаясь наверх.
Мы стоим в стороне, нас не видно. Вот только мы видим всё…
— Это кто ещё? — хмыкает Лёня.
— Я так полагаю, жена, — говорю.
Я никогда не искала его в соцсетях. Хватало того, что он сам мне рассказывал. Он сына показывал, да! А жену… Я его не просила. Так что образ жены представлялся размытым, загадочным. Мне казалось, увидь я его, не смогу развенчать. И не думать о том, что Мамедов женат. Как себе позволяла в моменты интима! А теперь… Он привёл её в клинику. В нашу? Зачем? Мне назло.
— Эй, Бузыкина, отомри! Уже можно, — толкает Алёнка.
И я выдыхаю, всё ещё глядя им вслед.
— Неужели других клиник нет? Наша что, одна в городе? — возмущаюсь я в адрес Алёнки. Будто она может знать, почему.
А подруга всё знает:
— В других клиниках нет Бузыкиной, — говорит она мне. Усмехается.
Я провожу по лицу. У меня пациенты на десять. Только как теперь быть? Я сквозь стены ходить не умею. А столкнуться с Мамедовым собственнолично хочется меньше всего.
— Ты что, намерена тут стоять, пока она не выйдет? — вопрошает Алёнка, как будто прочтя мои мысли.
Меня пробирает озноб:
— Нет, конечно.
— Пойдём? — говорит, — У меня пациентка.
Перекур завершился. И мы поднимаемся вверх, по тем же ступеням, где ещё пару минут назад шли они. Я не успела её рассмотреть. Но она показалась красивой и яркой.