— Ой, Ритка, доведут тебя твои мужики, — произносит Алёнка.
— Мужики, — повторяю насмешливо, — Не мужики, а подобие жалкое. Так, ни уму, ни сердцу!
— Подожди, так и что же теперь? Получается, развода не будет? — уточняет подруга.
— А какой в этом смысл? — подпираю рукой подбородок, — Да и ради чего? Быть одной? Всё равно, если честно. Устала!
Я закрываю ладонями щёки. И хочется плакать, но только слёз нет. В душе пустота, безысходность. Тупик, из которого больше не выбраться.
— Тогда успокойся, и с мужем живи, — поучает Алёнка, — Он у тебя образумился! Вон, всех любовниц отвадил.
— Ага, — говорю, — И своих, и моих. Неужели, так хочет перемирия?
Вспоминаю вчерашнее Ромкино:
— Оооо, — которое он монотонно пропел мне, кончая. И стиснул так сильно, что внутри что-то хрустнуло…
Алёнка жуёт пирожок, запивает компотом:
— А с чего ты решила, что это он так повлиял на Левона?
— Ну, а кто же ещё? — удивляюсь.
— Столько лет было всё равно, а сейчас озадачился, — хмыкает Лёнька.
— Ну, так мы к терапевту чего ходим, думаешь? Ему же важна репутация. Он у нас нынче мелькал в новостях, — говорю.
— Да ты что? — восклицает подруга.
— Да! — изображаю я Ромика, — Весь такой на понтах, деловой. Обеспечил лекарствами детскую клинику. Теперь ему медаль на грудь повесят!
Вдобавок я шлёпаю себя по груди. Получается образно. Лёнька смеётся:
— Ну, ты бы гордилась, Бузыкина! Вон, мужик какой. Не всем так везёт, — говорит.
— Ой, не всем! — подтверждаю со вздохом.
— И всё-таки, — чавкает Лёнька, — Думаешь, с этой Зоечкой у них что-то было?
— Да, конечно, было! — меня поражает её неуверенный тон, — Я же своими глазами видела, как он её обнимал.
— Ну, может быть, утешал, извинялся? — пытается Лёнька его оправдать.
— Я что-то никак не пойму, — смотрю на неё недоверчиво, — Ты на чьей стороне? На моей, или Ромкиной? Может, у нас изменять жёнам стало почётно? Тебе Гогошар изменяет?
В ответ Лёнька прыскает со смеху. И фонтанчик компота летит на халат.
— Ой, Бузыкина! Дура ты, честное слово! — Лёнька глядит на себя, — Посмотри вон, из-за тебя обплевалась.
Да уж, представить Гошана, который мутит с любовницей, почти нереально. Примерно настолько же, как и представить Ромулика, верного мне.
Перед уходом с работы, я долго смотрю на смартфон. Думаю, стоит ли что-то писать? Он молчит. И вот этим всё сказано! Разве я заслужила такое? После всех его слов, обещаний, признаний. Значит, всё это было враньём? Может, Окунев прав. И я полная дура…
Кабинет покидаю в плохом настроении. На душе так дерьмово, что хочется выть на Луну! Вот только луны не видать. Она скрылась за тучами. А тучи, того и гляди, обрушат на Питер холодную морось. Как там в песне по ётся:
—
Совсем не чуть-чуть. Очень сильно! Несмотря на его запредельный игнор, мне безумно его не хватает.
Уже собираюсь нырнуть вниз по лестнице, как вдруг… Вижу свет! Не в конце тоннеля. Под дверью его кабинета отчётливо видно полосочку света. Уборщица, тёть Валя, решила помыть за ним? Как за покойником, что ли? Или это Володька, который опять допоздна? Или кто-нибудь из медсестёр.
Подхожу, и, на свой страх и риск, нажимаю на ручку. Дверь поддаётся. Открыв её, я замираю.
— Левон? — он сидит, как ни в чём не бывало, у себя за столом. Водит мышкой по коврику, — Что ты здесь делаешь?
При виде меня, он бросает работу. Или чем он был занят? Встаёт, опираясь о стол. Будто сильно устал. Или болен. Он правда, какой-то измятый. Невыспанный, что ли?
— Как это всё понимать? — говорю, — Может, ты объяснишь?
Он молчит, смотрит в стол, позволяя мне видеть макушку. Его тёмные волосы чуть поредели с тех пор, как он здесь. Левон говорил, что отец у него начал рано лысеть. И он очень боялся, что его постигнет та же участь! Стыдно признаться, но я покупала в «Ленфарм» для него, всевозможные средства: шампуни и маски. А Лёва смеялся, но с радостью брал. А теперь? Кто теперь позаботится о его шевелюре? Неужели, жена? Я уверена, ей наплевать.
— Зайди, не стой на пороге, — произносит он глухо.
Я, чуть помедлив, вхожу. Кладу сумку на стул. Упираюсь глазами в него:
— И? Я жду! Ты вот так вот решил наказать меня, да? Это очень по-джентльменски. Браво!
Левон поднимает ладонь, прикрывает глаза:
— Рита, я уезжаю.
Мгновение молча стою и пытаюсь осмыслить.
— К-уда? — говорю совершенно другим, робким тоном.
Он смотрит. Но не на меня, в угол комнаты:
— В Батуми. Отец заболел.
Подойдя, опускаюсь на стул. Как же стыдно! Я ведь даже помыслить не могла о том, что причиной окажется кто-то другой, а не Окунев.
— А… почему не сказал? — вопрошаю я сдавленно.
Левон усмехается, цокает, словно обжёгшись. Его любимое: «Цок!». У него очень много значений. И сейчас в нём читается боль.
— Как-то всё закрутилось, — говорит, встав спиной, — Я не хотел говорить, пока точно не знал. Но теперь… Без вариантов. Уезжаю на днях.