— Ты… один? — уточняю я.
— Нет, — исправляется, — Мы уезжаем.
Это «мы», словно нож, полоснувший по горлу.
— И… надолго? — мне каждое слово даётся с трудом.
Левон возвышается, я продолжаю сидеть. Нас разделяет столешница. Он отвернулся спиной, мне не видно лица. Только спину.
— Левон, — окликаю, когда он молчит.
Но молчание длится.
— Ответь! — говорю.
— Навсегда.
Я роняю усмешку. Какую-то нервную. Ноги слабеют, но я поднимаюсь. Мне сейчас очень нужно увидеть лицо. Понять, он всерьёз, или шутит?
Обойдя стол, я встаю всего в паре шагов от него. Не решаюсь коснуться. Левон не похож на себя! Спина непривычно ссутулена, словно ему водрузили на шею ярмо. Он всё также стоит, прикрывая ладонью глаза. И как будто не видит меня. Точнее, не хочет увидеть.
— Это правда? — шепчу, — Ты сказал навсегда. Это правда?
Вместо ответа, он молча кивает. Но этого мало.
— Левон, — я касаюсь руки.
— Уходи, — отзывается он. Отзывается резко! Так резко, что я прижимаю ладони к груди.
— Почему? Что я сделала? — слёзы уже затмевают обзор. Но я не намерена двигаться с места, пока не увижу его тёмных глаз.
— Потому, — говорит он, — Потому, что так надо.
— Левон! — не могу я поверить, что слышу подобное. После того, как он только что объявил об отъезде, — Мы с тобой… не увидимся больше?
Даже сама эта мысль причиняет мне боль. Неужели, ему совершенно не больно?
— Уходи, я сказал! — он рычит.
Слёзы текут по щекам. Стиснув зубы, бросаюсь к двери. Вот только Левон успевает схватить меня за руку…
В объятиях, жарких, как лава, мне так безмятежно, привычно, легко. И тело мгновенно ему отзывается, словно родник пересохший, дождю. Нащупав ладонями мокрые щёки, он вытирает с них влагу, губами и пальцами. Мнёт, прижимая к себе. Я дышу им! Стараюсь запомнить. Тот запах, который впитала ноздрями и порами. Силу его нежных рук.
— Незабудочка, милая, девочка сладкая, как же я там, без тебя, — шепчет он.
— Нет, нет, нет, — обнимаю его крепкий торс, — Не пущу!
Зарываюсь лицом в его грудь, ощущая биение сердца.
— Моя нежная, моя сакварело, — говорит, прижимая к себе.
Это слово — последняя капля. Я прекращаю держать эту боль в своём сердце и плачу навзрыд.
— Ну, ну, не рви душу. Я ведь не железный, не каменный, а? Ламазо, м? Чемо ламазо[1], - причитает Левон, гладит меня по дрожащей спине, — Видишь, весь свитер мне промочила своими слезами. Не стану стирать, до конца своих дней не сниму.
Я усмехаюсь сквозь слёзы:
— Ты жестокий, жестокий! — толкаю его, — Ты хотел убежать, не простившись?
— Не хотел, не хотел, — берёт он в ладони лицо. И теперь я могу видеть взгляд, преисполненный боли. И слёзы опять набегают, мешая смотреть.
— Как же так? Навсегда? Я не верю, Левон! Ну, скажи, что вернёшься.
— Вернусь, — отвечает он, цедит сквозь зубы. И сам закрывает глаза, прижимаясь ко мне.
— Ты всё врёшь, — отстраняюсь, — Специально, специально!
— Вернусь, обещаю, вернусь, — продолжает меня успокаивать Лёва.
— Ты ведь можешь приехать? Просто так. Взять билет и приехать? Хотя бы на сутки. А я убегу! И буду с тобой эти сутки. Слышишь? — пытаю его.
Мне всё равно, что он будет там делать. Я не хочу это знать. Про отца. Про жену. Про ту жизнь, что его отобрала. Словно ей не хватило того, что женат! И теперь я жалею, до боли, до жажды себя наказать, покалечить, жалею, что так безрассудно вела себя с ним эти дни. А ведь у нас было время! Ведь мы могли бросить всё и сбежать. Надышаться друг другом. Если бы знали, что так повернётся судьба…
— А когда ты узнал? — поднимаю глаза.
Он вздыхает:
— Недавно. Я хотел поделиться с тобой, когда звал тебя встретиться там, на квартире.
— Господи, какая же я дура, — шепчу я, кусая губу.
— Нет, ламазо, себя не кори, — он так неспешно проводит рукой по щеке, освобождает мою нижнюю губу, нежно гладит её тёплым пальцем, — Всё равно ничего не исправить! Так я один страдал все эти дни, а так страдали бы вместе.
Мы продолжаем касаться друг друга, боимся порвать эту связь.
— И… когда самолёт? Ведь ты же на самолёте? — я намеренно говорю это «ты». Мне так хочется думать, что это всего лишь поездка к родителям. Туда и обратно. Он скоро вернётся! И мы будем вместе. Опять.
— Послезавтра, — бросает он хрипло.
— Уже? — я дрожу. Нужно что-то сказать. «Я поеду с тобой?». «Не пущу!», — я уже говорила. Объявить ему, что я подаю на развод? Только это навряд ли исправит ситуацию.
Он кивает.
— Во сколько? — спешу уточнить.
Левон усмехается, трётся своим длинным носом о мой:
— Сакварело, не спрашивай многого. Я не хочу, чтобы ты приходила меня провожать.
— Не приду, не волнуйся, — трезвею. И, сглотнув, отступаю на шаг. Только он не даёт ускользнуть. И, опять притянув, произносит:
— Ме шен миквархаре.
— Чего? — поднимаю глаза на Левона.
Он усмехается:
— Говорю, какие у тебя красивые глаза и алые губы. Я никогда не забуду их вкус.
— А я не забуду… тебя, — голос снова срывается.
«Всего тебя, каждую клеточку», — думаю я. И представить себе не могу, что уже не коснусь. Только что я сама отказалась, добровольно себя обрекла не касаться. А сейчас… Отдала бы так много, чтобы хоть как-то его задержать.