Традиционная концепция «панорамного романа», которую Трифонов преодолевает и которой еще следует в «Утолении жажды», требовала предельной твердости оценок: да — да… нет — нет… кто не с нами, тот против нас… коллектив всегда прав… Уступка этой традиции и сделана в финале истории Нагаева.
Финал явно скомкан и построен на сюжетных случайностях. Впопыхах и сгоряча, взвинченный завязавшейся перед тем личной ссорой, Нагаев отказывается ехать на срочные аварийные работы, куда торопится весь механизированный отряд: прорвало перемычку водохранилища.
Он выдвигает неуместное (но в общем-то логичное) требование, чтобы за многодневные сверхурочные работы в особо тяжелых условиях платили по высшей расценке. Он и сам тут же готов признать, что претензия высказана некстати. «Ну, спросил насчет расценки, — уже бьет отбой Нагаев, — имею право. Потому что свой труд ценю. Что особенного? Я от работы сроду не бегал, хоть ночью, хоть когда. Зачем такое дело делать — криком кричать?»
Но сюжетная ситуация сконструирована именно так, что все кругом «криком кричат». В результате от Нагаева в одночасье с презрением отвернулись все товарищи по отряду и даже любимая жена (наконец-то им обретенная, которой, кстати, рискуя собой, он спас жизнь). И безупречный передовик производства, ни в каких антиобщественных деяниях до того не замешанный, заклеймен как куркуль и стяжатель. Отныне его удел — отщепенца и изгоя. Порочные наклонности наказаны. Вина за все сложности в судьбе персонажа взвалена на него самого. Он стяжатель, собственник — он пусть и расхлебывает!
Конечно, в неразвитой и темной душе Нагаева многим правит случай. Какая-то психологическая правда в подоплеке иных слов и поступков тут есть. Но все-таки не настолько, чтобы, как сказано в романе, — если бы не цепь случайностей, «вся жизнь… сложилась бы, наверное, иначе». Наклеенный ярлык не помогает, а мешает постичь истинное переплетение реальных противоречий, выраженное в этом образе.
Не делая никаких уступок эгоистическим наклонностям человеческой натуры, в том числе и многообразно запечатлевая уродства собственнического индивидуализма, Ю. Трифонов в дальнейшем дал куда более глубокое и верное осмысление затронутой жизненной коллизии: сочетанию больших интересов общества и маленького бытового, житейского счастья человека, основанного на честном труде.
Автор произведений «городского» цикла не уставал поднимать голос «в защиту быта… Не нужно говорить о нем презрительно, — повторял Ю. Трифонов, — как о низменной стороне человеческой жизни, недостойной литературы. Ведь быт — это обыкновенная жизнь» (статья «Выбирать, решаться, жертвовать», 1971).
«Нет, не о быте — о жизни!» — так назвал он свое выступление на Шестом съезде Союза писателей СССР (1976). «Ну что такое быт?.. — говорил Ю. Трифонов. — Химчистки, парикмахерские… Да, это называется бытом. Но и семейная жизнь — тоже быт… И рождение человека, и смерть стариков, и болезни, и свадьбы — тоже быт. И взаимоотношения друзей, товарищей по работе, любовь, ссоры, ревность, зависть — все это тоже быт. Но ведь из этого и состоит жизнь!»
В представлении Ю. Трифонова последней поры творчества нет ничего бессмысленней, обманчивей и криводушней, чем намеренное, неоправданное противопоставление труда и быта, служения возвышенным гражданским идеалам и благополучия личности, деятельности на пользу общества и счастья, житейского устройства человека в краткий срок, отпущенный ему на земле. В таком нарочитом противопоставлении писатель усматривал лишь злонамеренные проявления антигуманной демагогии, плоды и последствия бесчеловечной идеологии «винтиков».
Не может быть здоровым и счастливым общество, если обездолены его лучшие труженики. Все крутые ступени прогресса истории, в обилии политые потом и кровью людей, классовые битвы, все революции, оплаченные жизнями миллионов, все неимоверные жертвы, принесенные передовыми умами и защитниками народных интересов, оправданы только в том случае, если от этого затем счастливей, теплее, радостней, уютней жить человеку.
С особой силой эта мысль развита в последнем, неоконченном романе Ю. Трифонова «Исчезновение».
Один из главных его героев Николай Григорьевич Баюков, большевик с 1905 года, всего себя отдавший служению революции, в трудный момент рокового 1937 года мысленно подводит итог прожитой жизни. Поздним вечером он стоит у окна своей комнаты и смотрит на противоположные освещенные окна нескольких корпусов огромного дома для ответственных работников, за которыми многообразно движется и теплится чужая жизнь.
Отдавшись созерцанию и почти бессознательно перебирая в памяти минувшее, Николай Григорьевич думает о том, как долго у него не было своего домашнего очага и семейного уюта, любви и тепла ближних. Только переезды, крайнее нервное напряжение, риск, изматывающий труд, казенные чужие стены и готовность к лишениям и жертвам профессионального революционера.