Его питомец и ученик Карабаш всегда готов подчеркнуть, что значит строящийся канал для Туркмении, «площадь которой почти пятьдесят миллионов гектаров, а орошается меньше одного процента всей площади». В окончательном виде Каракумский канал, как не упускает случая пояснить он, протянется на тысячу триста километров и будет почти в три раза больше самого крупного в мире императорского канала в Китае. «Да черт возьми, мы строим величайший самотечный судоходный канал в мире!» — восклицает он, не замечая, что одна форма гигантомании сменила другую. И нынешняя удалая грандиозность в немалой мере продолжает гигантоманию сталинских времен… Увы, не отдает себе ясного отчета в этом и автор.
Приверженцы идеологии культа личности, догматики, «кетменщики» или «антибульдозеристы» разного толка, обычно вуалируют изжившими себя идеологическими построениями, рутинными концепциями и доводами свое мелкое нутро. Это чаще всего — эгоисты, бездари, закосневшие в привычном образе жизни чиновники, не желающие считаться с происходящими общественными переменами, узколобые деляги, волынщики, объевшиеся лентяи, хапуги. Требуется поэтому сорвать идеологические покровы, в которые они себя старательно обряжают, чтобы воочию и наглядно открылась их суть. На это и направлено сюжетное развитие романа, этим зачастую и заняты герои передового лагеря.
«Нет ничего опасней догмы — религиозной, философской или даже догмы в виде проекта оросительного канала», — говорит в конце романа журналист Корышев. «Люди спорили о крутизне откосов, о дамбах, о мелочах, но на самом деле это были споры о времени», — в другом месте формулируется замысел.
От обозначенного им идеологического по преимуществу содержания центрального конфликта Трифонов стремится сделать плавный переход к более широкой проблематике: производственной, нравственной, бытовой. Это выражается среди прочего и в образной символике, которая как бы продолжает и развивает тему основной коллизии. «Утоление жажды» — название в этом смысле многозначительное.
Убийство туркменского комсомольца Бяшима Мурадова приверженцами байско-патриархальных бытовых обычаев журналист Атанияз Дурдыев расценивает как «войну пустыни с каналом. Они ненавидели Бяшима. Они ненавидят канал, который несет в пустыню не только воду, но и другую жизнь».
Во время нередких романных застольных диспутов герои говорят о том, что «есть жажда, которая сильнее, чем жажда воды, — это жажда справедливости! Восстановления справедливости!.. Партия это и делает».
Некая натужная ненатуральность иных беллетристических сентенций (вроде последней) объясняется, видимо, неразрешимостью задачи: классифицировать и подразделить все противоречивые качества, привязанности и свойства человеческой натуры и разнообразие людских отношений с помощью однозначного мерила, определив их непременное место по ту или другую сторону идеологического барьера, у которого некогда затеялась и продолжается «битва в пути». В такое прокрустово ложе многое все-таки уложить не удается!
Есть, правда, и в самом романе действующие лица, которых автор буквально через силу зачисляет и «прописывает» в одном из борющихся станов. С точки зрения гражданского самоопределения, это люди — ни туда ни сюда, что называется, ни богу свечка, ни черту кочерга. Некоторые из таких персонажей, кстати говоря, получились наиболее живыми, во плоти и крови.
Таковы редактор газеты Диомидов и экскаваторщик Семен Нагаев. Особенно значителен и интересен Нагаев. Тем более что этот персонаж принадлежит к числу, пожалуй, наиболее «заклейменных» критикой, писавшей о романе «Утоление жажды». Свою убежденность при этом такие авторы явно извлекали из того же кодекса сектантской морали и претензий на монопольное владение истиной, что нашли некогда чеканное выражение в сентенции: «Кто не с нами, тот против нас».
Вот относительно свежий пример — вступительная статья Феликса Кузнецова «В борьбе за человека», помещенная в томе первом Собрания сочинений в четырех томах Юрия Трифонова (М., 1985).
«Война пустыни с каналом… — читаем там, — это… и жадность к деньгам, испепелившая душу Нагаева.
Характер „знатного“ экскаваторщика — один из самых удачных в романе — с большой типической силой воплощает губительную власть собственничества и стяжательства» (с. 9).
Так кто же такой экскаваторщик Семен Нагаев?
Это смекалистый, живущий в одном ритме с техникой, самозабвенный труженик, который знает только одно — работу. Он трудится в полторы смены, без перерывов, при любой жаре, не щадя себя. Настолько, что однажды валится в кабине экскаватора от солнечного удара, а в обычные дни у него еле хватает сил, чтобы после исполнения заданного себе урока дотащиться до своей койки в передвижном вагончике. Так проходят не месяцы, не дни, а вся жизнь этого фанатика дела.
От непрестанного труда Нагаев сам уже превратился в человека-машину, у которого каждая жилка и всякий помысел души подчинены одному — работе. К прочему уже утрачен вкус и интерес, нет отзыва. Ни на что другое Нагаев, кажется, уже не годен.