Не берусь утверждать, что слово «барахтаться» непременно пришло из этой сказочки-притчи, но слово это глубинное. В нем выражена основа миропонимания, усвоенная с детства. Течение дней, поток истории, в который вступает человек, всесокрушающ, стихиен. Трифонов любил повторять строки поэта: «Меня снесет пылинкой с зеркала». Человеку не дано предугадать последствия всех своих поступков. Но он должен напрягаться, действовать, «барахтаться» изо всех сил, так, как ему подсказывают его совесть и разум. Только в этом его единственная надежда на спасение, способ принести пользу обществу, а возможно, кто знает, и оказать ему большую услугу… Надо «барахтаться»!
…Конечно, разобраться во многом — стремится показать романист — Корышеву помог новый дух времени, знакомство с жизнью огромной стройки, встречи с такими думающими и интересными людьми, как Ермасов, Карабаш, все, что он там увидел и испытал… Но прежде всего он помог себе сам.
И, покидая стройку, наблюдая из кабины самолета, с высоты пятисот метров, узкий рубец канала в песчаной степи, Корышев испытывает удовлетворение: он может быть здесь или там, но он ощущает себя на верном пути.
С присущей ему обостренной чувствительностью и игрой ассоциаций Корышев воспринимает вместе с тем картину пустыни внизу и более широко — как «старость земли», с которой человечество должно вести неумолимую войну.
Промелькнул блеснувший под солнцем, «как тонкий стальной рельс», канал, и затем потянулись неоглядные барханные пески. От однообразия картины Корышев переносится мыслью через тысячелетия: пустыня «…раскачивала внизу свое пупырчатое серо-желтое тело. Я увидел бескрайнюю песчаную голь, старость земли, ее мертвенный облик через тысячи лет, когда мы сами, и наши предки, и все, что жило на земле и еще будет жить, превратится в этот легкий, крошащийся на ветру серо-желтый песок. Миллиарды миллиардов песчинок покроют материки, поглотят леса, города, атомные заводы, зальют собою весь наш маленький земной шар, и в каждой из этих песчинок будет заключена чья-то угасшая жизнь. Так будет, если человек сдрейфит. Если не хватит сил победить пустыню».
На этой строгой и требовательной ноте, по существу, заканчивается книга.
Если в «производственной» фабуле романа все-таки многие персонажи написаны в стиле однолинейной очерковости, то Корышев и его ближайшее окружение — это живые, полнокровные люди, получившие как бы независимое от автора существование.
К сожалению, как не раз случалось с творчеством Трифонова, критика долго еще продолжала ставить в заслугу автору то, что было для него лишь «формулой перехода», и порицать явные художественные новооткрытия писателя. Эта инерция нашла отражение даже в капитальном академическом труде, где, расточая похвалы схематическим персонажам в производственных линиях сюжета за обозначаемые ими передовые общественные тенденции, авторы выражают сожаление, что «образ Корышева, занявший центральное место в романе, все же оказался менее значительным, чем ожидаешь»[5].
Игнорировалась направленность уже заявленной внутренней эволюции художника. Если употребить меткое выражение Л. Леонова, вновь «критика массировала не те железы»…
Говорю это не ради запоздалой назидательности. А лишь для воссоздания атмосферы времени, чтобы обозначить силу встречного ветра, который приходилось преодолевать прозаику. Тут требовалось самообладание, чтобы не искать легких укрытий и не сбиваться с пути.
Те духовные результаты, которые впервые добыты Ю. Трифоновым в дневнике журналиста Корышева, вылились затем в форме своеобразного эстетического «кредо».
В 1969 году Ю. Трифонов с некоторым декларативным вызовом написал рассказ «Путешествие». Смысл его в том, что ездить больше никуда не нужно, ибо дело «не в километрах». Герой рассказа — литератор — в очередной раз намеревается ехать куда-то за тридевять земель, потому что «остался совершенно без впечатлений». В редакции газеты, куда, он явился за командировкой, ему предлагают разные темы для очерков и самые звучные производственные объекты, где попутно можно познакомиться с «конфликтами, страстями… драмами, в которых раскрывались бы судьбы людей и разные точки зрения на жизнь». Но литератор и сам уже ощущает фальшь ситуации, им самим созданной. Ему вдруг открывается такая, казалось бы, простая истина, которая, однако, дается не всякому. Ее требуется выстрадать: никакие перемещения в пространстве не заменят главного из всех видов путешествий — в глубь человеческой души.
Рассказ, поданный от первого лица, кончается так: «Я открыл дверь своим ключом и вошел в квартиру. На кухне жарили навагу. Внизу, на пятом этаже, где жила какая-то громадная семья, человек десять, кто-то играл на рояле. В зеркале мелькнуло на мгновение серое, чужое лицо: я подумал о том, как я мало себя знаю».
Этим рассказом Ю. Трифонов подчеркнуто, в нарушение хронологии, открывал затем циклы и разделы рассказов в своем двухтомнике и сборниках произведений. Рассказ этот он считал «программным».