Текст сгущен, перенасыщен событиями, на многих страницах встречаются и явно обозначенные, конспективно изложенные, однако не реализованные сюжеты. В самом деле: чего стоит только одна история спасенного В. Трифоновым и его товарищами «Золота Республики»! Уделено же ей три-четыре странички, а бывают и такие, где все спрессовано в несколько абзацев.
Они очень разные, эти микросюжеты. Вот, скажем, два брата Трифоновых после подавления восстания 1905 года в Ростове впервые встречаются в общей тюремной камере. Евгений здесь уже старожил, а Валентина Трифонова только что привезли. Близится вечерняя поверка. «Надевай пальто и шапку!» — говорит старший брат младшему. «Зачем?» — не понимает Валентин. «Сейчас бить будут». И действительно, распахивается дверь, появляется начальник, стражники, надзиратели. Команда: «Встать!» Заключенные в знак протеста против многомесячной неволи без суда и следствия продолжают сидеть. Начинается беспорядочное зверское избиение чем попало. Пальто и шапки смягчают удары.
Эпизод последующего сибирского каторжного быта: «Заключенные выставили ряд требований, голодали всей семеркой уже неделю. Все были без сил, лежали на нарах, экономили каждое движение, чтобы продлить борьбу. Начальство не шло на уступки. Один из заключенных не выдержал, говорит: „Товарищи, я больше не могу терпеть. Чтобы не сдаться и не подвести вас, разрешите покончить с собой?“ Всей камерой, лежа на нарах, обессиленные, обсуждали вопрос: имеет ли он моральное право покончить с собой, уйти от борьбы? Согласились, разрешили…»
«…Период июля — августа 1917 года, — пишет автор „Отблеска костра“, — в деятельности Красной гвардии считался в нашей исторической науке наиболее глухим и неясным. Принято было считать, что в это время Красная гвардия, подавленная тяжелыми июльскими событиями, свернула свою работу, распылилась…» Чтобы рассеять эти неверные представления, Ю. Трифонов обильно цитирует написанные рукой отца протоколы встреч «инициативной пятерки» по руководству Красной гвардией, куда входил В. Трифонов. Запротоколированы там и эпизоды революционной отваги тех дней. Как дерзким нападением на склады офицерского союза на Мойке, а затем на железнодорожном вокзале были добыты 4000 винтовок, два пулемета «максим», 870 револьверов…
Подробности скупы, но события очерчены. Вот бы и развернуть их прозаику. Но нет, он довольствуется сухим выводом. «Два этих факта, — пишет Ю. Трифонов, — во многом объясняют то обстоятельство, что в конце августа отряды рабочих Питера имели немало оружия, а это сыграло решающую роль в отпоре Корнилову и в последующих событиях».
Нереализованные «сюжеты» со всех сторон стиснуты, обложены, задавлены цитатами. Но это не волнует писателя. Он так многократно поступает и впредь, характеризуя работу В. Трифонова на различных участках, где он служил революции. Теми же способами складываются образы и большинства других действующих лиц, революционеров, выведенных в книге. Таковы Е. Трифонов, А. Сольц, Э. Литке, Г. К. (Серго) Орджоникидзе, Ф. Миронов, Б. Думенко… Мало найдешь у Ю. Трифонова произведений, столь густо заселенных почти исключительно «положительными героями».
«Отец был прирожденный организатор, — отмечает Ю. Трифонов. — Везде, где бы он ни работал, он тащил громоздкий воз — воз организации. Будь то организация Красной гвардии, или Камской флотилии, или производства бронепоездов на Мотовилихе, или же просто упорная будничная бесконечная работа по созданию армии на Юге, на Востоке и на Кавказе».
Образ главного героя складывается из характера самих фактов, которые воспроизводятся в повествовании, часто даже без особых к ним комментариев.
Однако чем дальше, тем больше читатель начинает примечать, что далеко не все факты, которые потоком проходят перед его глазами, однозначно положительны и вызывают мнение в пользу героя.
Смыслом жизни В. Трифонова было благо революции. А действовать ему довелось в те годы, когда каждый месяц, каждую неделю и каждый день решалась ее судьба. Сама обстановка требовала крутых действий, мужества и решимости. Для блага революции, для пользы дела такие люди, как В. Трифонов, не щадили жизни (вспомним тюремно-каторжные эпизоды повести). Но, не щадя себя, В. Трифонов считал своим правом не щадить и других, если надо, не щадить никого.
Возникало противоречие: грядущее торжество идеалов высшей человечности, ради чего совершаются действия, и сегодняшняя гибель многих, иногда — ни в чем не повинных людей. Оправдывает ли одно другое? И достижима ли благородная цель неразборчивыми или сомнительными средствами? Как одно влияет на другое?
Высшая цель революции и цена человеческой жизни — так можно обозначить внутреннюю тему повести.
В. Трифонов был человеком самостоятельной мысли, хотя, может, и недодумывавшим многое до конца, нередко пытавшимся уложить пестроту и сумятицу жизни в найденные им ключевые формулы. Но формулы эти во всех случаях вынашивал и находил он сам.