— Ну что же ты, Борис, так телеграфно? — произнес он и сразу снял мое напряжение. — Не лишни, наверное, и подробности…
Говоривший показался мне знакомым, безусловно, я его где-то раньше видел и хорошо знал. Ему было за сорок. Неуклюжая, чуть мешковатая фигура, коротко стриженные черные волосы, кое-где в еле видных барашковатых завитках, с редкими нитками седины, открытый наморщенный лоб. С широкого, слегка оплывшего бледного лица, сквозь тяжелые роговые очки, на меня застенчиво и незащищенно смотрели серые умные глаза. Огромный, до отказа набитый книгами портфель, так, что проступали их ребра, который коленом поддерживал обладатель черной кожаной куртки, дополнял его сходство с университетским преподавателем. В самом деле, не преподавал ли он в университете, когда я там учился? Или, может, состоял в аспирантуре? И мы с ним сталкивались на пролетах железных лестниц старинного факультетского здания на Моховой, в читальнях, не раз перебрасывались словами? Но нет, человека этого я видел впервые, я его никогда не знал. Явно он был писатель, больше того, член приемной комиссии. Подумать только — член приемной комиссии!
— Вы хорошо прошли, — без обиняков продолжал он между тем. — При одном воздержавшемся… Борис Абрамович вот рецензировал ваши книги и докладывал на комиссии, а другим рецензентом был Сергей Александрович Макашин, серьезный ученый… Это новость? К чему томить зря, Борис?
Тут я должен сделать пояснение. В работе приемной комиссии царил образцовый порядок, и отношение к отбору новых членов в Союз писателей было самое взыскательное. Со Слуцким у меня уже года два поддерживались добрые отношения, но Борис Абрамович недаром имел репутацию человека строгих правил и до болезненности повышенной щепетильности. Блюстителем общественных интересов он был не только по духу, но и по букве. Иной раз чем лучше относился он к человеку, тем решительней и педантичней отделял общественное от личного. Так что только теперь, из случайного разговора, я узнал, что именно он был рецензентом при прохождении моего дела. Разглашать секреты работы приемной комиссии или даже обсуждать ее деятельность вне официальной обстановки он, очевидно, считал неделикатным.
По-своему он отозвался и на призыв собеседника.
— Знакомьтесь, пожалуйста, — вместо дальнейших пояснений предложил Слуцкий и повел рукой. — Два Юрия… (он назвал мою фамилию)… Юрий Трифонов.
— Так, значит, народница была мать у Алексея Николаевича? — скорее для поддержания разговора продолжал Трифонов. Речь шла об А. Н. Толстом и моей документально-биографической книге «Шумное захолустье», которая только что обсуждалась на приемной комиссии. — Писательница? И столько написала? Вот как! Она фигура у вас любопытная… — Затем немного погодя пошутил: — А воздержался при голосовании кандидатуры знаете кто? Сам докладчик, убеждавший других голосовать «за», — вот он, Борис Абрамович! Чтобы не заподозрили в необъективности…
— Ну это уж вы чересчур, Юра! — усмехнулся Слуцкий.
Смущенный, не зная, как себя вести, о чем говорить, я предложил хотя бы по стопке — «омыть» событие.
— Разве что по стакану пива, — с готовностью поддержал Трифонов.
Мы еще посидели втроем за столиком. Трифонов был в веселом расположении духа, на его припухлом лице плавала удовлетворенная улыбка, можно было подумать, что в Союз писателей приняли не меня, а его.
Это впечатление, будто мы были знакомы с Трифоновым задолго до нашего знакомства, чувство дружелюбия и спокойного, ровного приятельства осталось в памяти от первой встречи.
На исходе 40-х — в начале 50-х годов, когда Трифонов обдумывал и писал своих «Студентов», такая повесть существовала.
Пожалуй, первейшим из ее признаков была ведомственность. Не только в ревниво следившей за литературой читательской аудитории, но и в среде профессионалов пера многие тогда искренне считали, что основные сферы занятий, труда и досуга человека в нашем обществе должны быть освещены, так сказать, обеспечены произведениями художественной словесности. Коль скоро искусство хочет вторгаться в действительность и помогать передовым современникам именно на тех участках, где они живут и трудятся.