Такая внутренняя бестрепетность — признак более серьезного недуга, которым страдает произведение. Недуг этот можно назвать механистичностью содержания. В проблемы работы НСО автор всматривается часто гораздо более пристально, чем в душевную жизнь человека. А такая самодовлеющая «производственная» устремленность и ведет в свою очередь к бездумию, точнее, к мелкотравчатости внутреннего мира героев. Причем перед нами тот случай, когда сам прозаик часто не слишком возвышается над ними. Свою роль он видит в простой описательности.
Персонажи могут досаждать себе тысячью мелочей, изводить себя многими вопросами о повседневных, будничных происшествиях. Например, как взглянула сегодня на Вадима Леночка Медовская, не охладела ли она к нему; чей реферат, представленный на НСО, лучше и почему; как чувствует себя тяжело заболевшая Вера Фаддеевна, мать Вадима, значительны ли шансы на ее выздоровление, и т. п. Но герои редко задумываются о том, что такое влечение мужчины к женщине; любовь; корысть; смерть; время; что такое человеческая жизнь.
Словно бы само собой предполагается, что основные субстанциональные представления действующим лицам (а с ними автору и читателям) заведомо ясны. И речь может идти о том лишь, как эти самые, четкие и раз навсегда данные, категории, которые, надо думать, где-то суммированы, подытожены, освящены и в готовом виде доведены до сведения непосвященных (где же? в учебниках? в моральных кодексах? и кем?), — как эти ясные истины и безотказные рацеи прилагать к различным положениям и случаям быстротекущей жизни…
Таким уж был, что называют, идейно-нравственный догматизм в действии, на почве которого произрастала «производственная проза», а с ней и «студенческая повесть».
Известно, что тогдашний догматизм менее всего походил на старика с шамкающим ртом, у него были острые зубы и румянец во всю щеку. Быть может, особенно наглядно обнаруживается это в той сюжетной линии, где действует эстетствующий формалист и космополит профессор Козельский.
Хотя роль, отведенная этому персонажу в повести, гораздо более широкая, по достаточно откровенной мысли автора, Козельский обозначает собой еще и как бы Палавина в старости, если бы тот не осознал своих заблуждений. Дополнительный урок назидания!
Но назидание и острастка в те годы не могли быть только нравственными, так сказать, локальными. Они непременно должны были быть еще и с подоплекой, более широкого замаха — идеологическими, политическими. «Человек, изменивший жене, способен изменить и Родине», — помнится, витийствовали мы сами на комсомольских собраниях. И этот дух времени определял нередко не только начертания каналов и полезащитных лесных полос на географической карте, которыми затевались великие преобразования природы, не одно лишь течение речей на собраниях, но и русла писательской фантазии, расхожие беллетристические схемы.
Так строится и сюжетная линия, связанная с профессором Козельским, одна из ведущих в «Студентах». Старый профессор Козельский — руководитель НСО. Он отщепенец. Поэтому, конечно, холостяк. Живет в свое удовольствие, коллекционирует книги о французском балете, играет в теннис и курит дорогие трубочные табаки. Дома, на рабочем месте, поставил бюстик Шиллера, напоминающий о приверженности западной культуре.
Козельский — солидная величина, помимо здешнего литфака ведет курс и в университете. Специальностью облюбовал русскую классику, из повести можно заключить — тоже не без расчета, как тихую заводь, далекую от бурь современности. Нет чтобы заниматься советской литературой… Но что же способен принести юношеству такой наставник в своих лекциях и книгах? Конечно же, тоже нечто крученое, пыльное, мракобесное, далекое от столбовой дороги и боевых традиций отечественной словесности, несозвучное ясной гармонии и трудовой героике окружающих будней.
Но истинную натуру не утаишь ни в какой тихой заводи. Козельский публикует книгу о Достоевском — фигуре в те времена более чем сомнительной. На занятиях НСО он всячески поддерживает и поощряет Палавина, помогая увенчать его легковесный опус персональной стипендией имени Грибоедова…
Вот против этого-то эстетствующего сноба и низкопоклонника перед чуждой буржуазной культурой и зреет недовольство среди участников НСО, причем самый неотразимый критический удар — выступление от имени студентов на ученом совете — вызывается нанести Вадим Белов. Стихийное недовольство снизу, как ни скрывает прозаик, поощряется и поддерживается организованной кампанией сверху. Козельского ниспровергают деканат, ученый совет и руководство института. Круги борьбы расходятся все шире, в нее включается столичная общественность. Появляется большая статья в «Литературной газете», громящая книгу о Достоевском, а еще раньше Козельский «полетел» из университета…