О’Брайен добирается до верхней ступеньки, выходя на наш пролет, и теперь находит опору ладонью в виде стены, до этого он держался за перила. Ему так необходимо поддерживать себя? Настолько хреново?
Всеми клетками организма молюсь, чтобы этот тип просто прошел мимо, но почему? С какого черта ты, Дилан, всё же обращаешь на меня свое внимание? Отвернись к черту! Мне от нашего зрительного контакта тошно!
А сама не отвожу взгляд. Смотрю в ответ на бледного парня, который хромает, почти скрывшись за спиной Остина. Но тот резко оглядывается, проследив за моим вниманием, и лицо выражает сильнейшую степень хмурости, когда взгляд находит точку моего пристального интереса. Быстрый шаг назад — и русый перекрывает дорогу Дилану, который отвлекается от меня, но не поднимает глаза на парня, сохранив голову немного опущенной. Смотрит ему в шею, приходится притормозить.
— Ты хочешь, чтобы я извинился? — зачем Остин говорит это так громко? Он смотрит на меня, и я вижу этот неприятный знакомый блеск в глазах. — Хочешь? — повторяет еще громче, привлекая внимание людей вокруг.
Вот оно что… Если подумать, то в моменты его «агрессии» он никогда не был один. Нас всегда окружали люди, в частности те, кто слепо поддерживали его деяния. И данный момент — не исключение. Многие, кто начинает останавливаться, заинтересованно наблюдая за происходящим, — сугубо «почитатели» Остина, желающие пробиться в его круг общения.
Остин выставляет всё на показ. Ему нужна сила в виде окружения, чтобы чувствовать себя уверенным.
Всеобщая ненависть к Дилану — результат его влияния, поэтому я совсем не поражена тем, с каким отвращением многие окидывают О’Брайена взглядом, словно он мешок с мусором на праздничном столе, полном сладостей, а в центре — огромный торт «Остин».
Замечаю, как народ начинает кучковаться. Они с улыбками и шепотом поглядывают на Остина, ожидая зрелище. Сама отступаю к стене, не веря в существование столь сильного давления. Буквально всем телом физически ощущаю, как взгляды людей принуждают меня сравняться с полом. Если подобным образом ощущаю себя, то каково О’Брайену, ведь весь поток неприязни одолевает исключительно его, в то время как Остин получает долю хвалы.
Дилан ниже опускает лицо, взгляд нервно блуждает, исподлобья изучает обстановку, чтобы понять, как действовать. Ясно видно — он не настроен, он жаждет тихо уйти.
Тихо. Дилан О’Брайен тихий. Связано ли это с тем человеком, от которого они с Лиллиан бежали?
Остин открыто получает удовольствие от одобрительного гогота, когда пихает Дилана в плечо, прервав попытку того обойти его. Парень не желает конфликтов. Мне всегда казалось, что упыри настоящие задиры, но даже такие неприятные по всем мерам типы, как они, уходят, оставив бедняг в покое, если те не дают ответной реакции. А Остин не нуждается в ответе.
— Мне извиниться? — в какой раз повторяет, но на меня не смотрит, наплевав на вопрос, адресованный именно мне. Я моргаю, понимая одно с точностью — не хочу повторения ситуации на вечеринке. Нет, не стану защищать Дилана, но попробую увести от него Остина. Дилан сжимает губы, повторно стараясь обойти русого, но тот с еще большей ненавистью пихает его в грудь назад. О’Брайен еле держится на ногах, от этого влетает спиной в стоящую позади компанию подростков, один из которых с удовольствием повторяет за Остином, толкая Дилана в другую сторону. И меня прошибает ток. О’Брайен бьется плечом о стену, пальцами надавив на ее холодную поверхность, ремни рюкзака немного сползают. Нет, его неустойчивость — не то, что шокирует меня до боли в груди.
Дилан занимает положение, а они продолжают пихать его. От одного к другому. Рюкзак падает на пол. Мое тело напряженно примерзает к стене. С какой ненормальной агрессией это происходит. Что он им сделал? Лично он. Дилан. Что он такое сотворил? Откуда столько грязи?
И какого черта этот тип не отвечает?!
В итоге О’Брайена толкают обратно к Остину. Тот грубо останавливает его, сжав ткань футболки на груди. Дилан с тяжестью дышит, русый выглядит нагло спокойным. А мое оцепенение дает сбой. Я не хочу быть в числе этих людей, быть одной из таких, причастной к происходящему.
— Остин, — опускаю напряженно дрожащие руки, делая шаги к другу. — Оставь его, — пальцами одной ладони сжимаю плечо русого, заглядывая ему в глаза с надеждой на спокойный финал. Каким бы мерзким мне теперь не казался Остин, одно в нем неизменно положительное — он по какой-то причине слушает меня, когда воздействую физически. Друг резко переводит на меня взгляд, не отпуская футболку Дилана. И, наверное, именно я делаю ошибку, когда решаю мельком взглянуть на О’Брайена, чтобы оценить его состояние.
Смотрю на него.
