— Я… — заикается, качнув головой, и стреляет немного злым взглядом на меня, словно обвиняя в том, что заставила прийти сюда. — Я хочу подышать, — как же сдержанно продавливает. Громкими шагами стремится к балкону, не смотрит на кровать, спешно покинув душное помещение. Шторы начинают подниматься под давлением ветра. Стою на месте, какое-то время молча опустив опечаленный взгляд в сверкающий пол. И тяжело вздыхаю.
Не буду его торопить.
Поднимаю голову, взглянув на белую, как снег женщину, лежащую на кровати. Она подключена к аппарату питания и подачи кислорода. Цепкие провода следят за ритмом сердца. Худая, истощенная, с заметно усилившейся сединой в тонких, выпадающих волосах. Впалые щеки. Серого оттенка круги под мягко закрытыми веками глаз.
Когда я перевелась, она уже сильно болела.
Снимаю с плеч рюкзак, положив на кресло, и двигаюсь к стене у двери, включая свет. Толком не успела познакомиться с матерью Остина. Когда приходила к нему домой, то женщина либо спала, либо служанки помогали ей принимать ванну.
Вешаю ветровку на крючок, собрав рукава зеленого свитера в локтях, и встаю у раковины, начав мыть ладони. Однажды мне удалось застать ее. Летом сиделка вывела ее на задний двор. Она передвигалась исключительно в инвалидном кресле. Тогда впервые увидела их взаимодействие с Остином. Женщина улыбалась так слабо, но в этой улыбке было куда больше чувств, чем в ином другом проявлении тепла и любви. Она постоянно проводила ладонью по его волосам, затем задорно дергала кончик носа. Когда ей становилось хуже, Остин поддерживал ее руку, дабы мама справилась с данной деятельностью. Именно некая скромная любовь заставила меня, будучи ребенком, сравнить ее с моей матерью, которую на тот момент я уже не видела долгое время.
Странно чувствовать тепло к человеку, которого видел лишь раз. Но мать Остина почему-то вызывает во мне ощущение родства. Скорее всего, это из-за недостатка присутствия в моей жизни мамы. Глупо, наверное хвататься за всё, что напоминает мне о ней. Одна из моих серьезных ошибок по этой причине была допущена с О’Брайеном. Видимо, я так нуждалась в каком-то проявлении любви, что наивно предположила, что этот тип может дать мне желанное, заменить мать, заполнить ту часть в груди, отведенную для нее. Но, повторюсь. Это был самый серьезный и тяжелый проступок. Горько, но опыт на то и является опытом, чтобы на нем учиться.
Даже, если из-за него тебе жутко отвратно внутри.
Вытираю ладони, подхожу к кровати. Считается, что люди, пребывающие в состоянии комы, всё прекрасно слышат. Так это или нет, мне все равно. Я постоянно говорю.
— Добрый день, — улыбаюсь, поправляя ее одеяло, чтобы укрыть плечи от холода. — Знаю, что уже много раз отмечала, но ваш сын редкостный идиот, — ставлю ровно пустую вазу на тумбе. — Даже цветы не приносит, — поглядываю на бездвижное лицо женщины. — Хотя да, к чему они вам, вы больше шоколад любили, он говорил как-то.
Оглядываюсь на балкон, немного переживая за Остина, поэтому оставляю его мать, выходя на морозный воздух, тут же пустив пар. Складываю руки на груди, переступив порог, и прикрываю дверь, уставившись на друга, который редко это делает. Курит. Максимум трижды видела его с сигаретой в руках. Остин бросает на меня короткий взгляд, после чего вновь опирается локтями на красивую перегородку, взглядом исследуя город впереди. Шумно. Больница Хенгтон расположена ближе к лесу. Это оздоровительный комплекс. Стоит недешево.
Делаю большие шаги, встав рядом с парнем, позволив ветру тормошить волосы:
— Твой отец давно не приходит?
— У него есть дела важнее, — Остин морщится с непривычки от вкуса никотина. — Например, ебать мне мозг о том, кем я должен быть, каким я должен быть и с какими бабами спать, — пускает нервный смешок, пальцами растирая сжатые веки. Серьезно смотрю на него, хмурясь.
— Ну, знаешь, — он произносит с сарказмом, активно жестикулируя рукой, в которой держит сигарету. — Это же так важно. Даже в отношениях соответствовать статусу, — нервно затягивает. — Задрал, — шепчет, раздраженно уставившись вниз. — Тем более, у него целый набор сосок, так что… — замолкает, мгновение отвечая на мой зрительный контакт. — Прости, что говорю так, просто, я немного не собран сегодня, — опять пялится перед собой.
— Ты спокойно можешь выговориться, — старательно улыбаюсь. — Есть то, что тебя злит?
— Меня много, что злит, Райли, — сглатывает, притоптывая ногой. — На самом деле, я… — неуверенно посматривает на меня. — Я очень злой человек.
— Знаю, — странно, но мой ответ его успокаивает. Это означает, что Остин может быть собой со мной.
— Я так устал, — начинает раскрываться, — от этой гонки.
— О чем ты? — опираюсь руками на перегородку, внимательно слушая.
— Быть лучшим, — Остин стряхивает пепел, снова поднося сигарету к губам. — Мы же самая известная семья в этой глуши, блять, — говорит словами своего отца. Часто слышу этот пафос от мужчины, занимающего одну из самых высоких должностей. У него большой бизнес.
