— Конечно, мы ведь живем вместе, а значит и капитал общий. Она будто в гостинице: то ей подай, то принеси, то приготовь, то убери, — перечисляю, загибая пальцы, а мужчина сильнее хмурится, смотрит на меня так, будто ничего подобного не замечал. Конечно, уверена, любовь к женщине ослепляет, но кто-то должен открыть ему глаза.
Замолкаю, опуская руки. Со странно бьющимся от волнения сердцем жду реакции отца, и тот прикрывает веки, пальцами надавив на них:
— Ладно, — что? Неужели? Он выдыхает, выпрямляясь, а я еле скрываю удивление, ведь он меня не просто послушал, а именно выслушал и принял мои слова к сведению.
— Я обговорю этот вопрос с ней, — соглашается. — Тем более, счета за месяц растут, — чешет подбородок, всё активнее кивая. — Да, я точно поговорю с ней.
Я не могу сдержать улыбку, наверное, выгляжу дурой:
— Хорошо, — разворачиваюсь, возвращаясь к готовке.
— Я поехал, а ты сядь уже и перестань вертеться, — он направляется к двери.
— Конечно, — нет. — Удачи, — главное, чтобы не гнал на дорогах.
Входная дверь щелчком оповещает меня, что отец уходит, поэтому полностью расслабляюсь, вернувшись к готовке. Кастрюлю с водой отставляю, выключая конфорку, ибо не Лиллиан я рассчитывала кормить им, так что и желание готовить пропадает. Тостов с них хватит. Закатываю рукава свитера. Переохлаждение сказывается на организме, мне постоянно хочется забраться в горячую ванну, но воздерживаюсь по той же озвученной ранее проблеме: вода дорого стоит. Дышу на пальцы, грея их, после тянусь к потолку руками, дабы перезагрузить организм. Потягушки помогают мне перенастроиться, как и дыхательная физкультура. Конечно, не рассчитывала увидеть Лиллиан так скоро, но сейчас важно то, что я смогла высказаться отцу. Этого достаточно для улучшения моего состояния.
Опускаю руки, долго выдыхая, и беру нож, отвлекаясь на белый пакетик в углу рядом со стенкой холодильника. Ножом поддеваю шуршащую вещицу, разглядывая содержание.
Баночка витаминов. Совсем новая. Отец позаботился об этом?
Слабо свожу брови. Сколько себя помню, принимаю эти таблетки, может, не стоит перечить отцу и продолжить употребление? Он говорит, это важно для костей, значит, не может влиять на настроение. В таком случае, почему влияет? Или мне кажется?
Щелчок замка. Оборачиваюсь с непониманием, выраженным на лице. Отец что-то забыл? Опять права?
Кладу нож, шагая к порогу кухни, и опираюсь ладонями на дверной косяк, выглянув в прихожую. И встречаюсь взглядом с Диланом, который останавливается, ногой толкнув дверь, чтобы та закрылась. Моргаю, не зная, как себя вести, поэтому да, в очередной раз, поступаю, как дура, когда резко прячусь за стену, задумчиво сжав пальцами нижнюю губу, и встаю спиной к порогу, опустив глаза.
Так. Это точно не входило в мои планы.
— И часто ты зависаешь?
Оборачиваюсь. Дилан стоит позади, изогнув брови и держа ладони в карманах кофты. Отворачиваюсь, делая крупные шаги к кухонной тумбе, и бросаю взгляд на часы, решая прекратить казаться идиоткой и заговорить:
— Сегодня семь уроков, — режу лишние ломтики сыра, краем глаз следя за парнем, подходящим к холодильнику и открывающим его дверцу:
— И что? — он изучает содержимое.
— Уроки заканчиваются в четыре, а сейчас десять утра, — оставляю тосты. — Почему пришел?
— Мне стало скучно, — Дилан, такой Дилан. Серьезно.
Он берет бутылку воды, трясет у своего лица, продолжая:
— И пить захотел, — вот это причины. Почему я не удивлена?
Решаю больше не мучить его вопросами, к тому же, всё еще борюсь с чувством неловкости, которое норовит сообщить о себе с помощью румянца, так что киваю, сложив руки на груди, и иду по направлению к двери. Слиняю. Отличный план действий.
О’Брайен хлопает дверцей холодильника, чем заставляет меня затормозить, подняв на него глаза. Пытаюсь не хмуриться. Дилан дергает крышку бутылки, сделав шаг в сторону, чтобы повернуться ко мне всем телом, и я бы сказала, что выглядит он нервным, если бы не знала о его врожденной наглости.
— Если бы я позвонил тогда, — буквально ощущаю, как мои ногти рвут ткань свитера. Парень недолго смотрит на бутылку, стуча по ней костяшками, после поднимает глаза на меня, вполне серьезно задавая вопрос:
— Мы бы смогли…
— Но ты не позвонил, — то чувство, когда обида вырывается из груди, а ты так долго и тщательно рыла для нее глубокую яму, чтобы навсегда похоронить. А всё ради чего? Ради того, чтобы не произошло взрыва, ведь если ты эмоционально реагируешь, значит, тебя это задевает. А мне не хотелось, чтобы кто-то понял, насколько сильно меня обидело произошедшее. Особенно Дилан. Было бы проще, если бы сказала, что мне не интересен данный разговор, но я снова допускаю ошибку, когда опускаю руки, с нестерпимой злостью уставившись в ответ на парня:
— Больше, Дилан, — не даю ему вставить слово. — Ты даже не замечал меня, — не удается воздержаться от тяжелого вздоха. — Ты не представляешь, скольким дерьмом я наглоталась и какой дурой себя чувствовала.
О’Брайен начинает нервно дергать этикетку, но зрительного контакта не прерывает. Делаю короткий шаг от него, обиженно хмурясь:
