И целая ночь проходит в метании по кровати. То на один бок, то на другой. То убираю подушку, то возвращаю. То откидываю одеяло, то закутываюсь в него с головой. Мне холодно и жарко. Мне больно дышать от количества холодного воздуха вокруг, но при этом дико душно. Бездействие убивает. Ближе к шести утра начинаю бродить по комнате: расставляю вещи, убираю одежду на полках шкафа, раскладывая майки с майками, джинсы с джинсами и так далее. Иду в ванную за влажной тряпкой и провожу уборку, смахивая со всех уголков комнаты пыль. Подметаю паркет. Застилаю кровать. Все делаю, чтобы не думать.
И в какой-то момент осознаю, что ничего не осталось. В комнате занять себя нечем, так что можно тихо перебраться на кухню. Проверяю время на экране телефона. Без десяти восемь. Прячу аппарат в карман кофты, которую застегиваю на молнию, готовясь выйти из помещения. Веки прикрываю. Дышу. Не двигаюсь.
Тяжело.
Открываю глаза, медленно переводя внимание на ноутбук, лежащий на поверхности стола, и не долго размышляю, неуверенно приблизившись к стулу, но не сажусь. Открываю крышку, ожидая, пока техника заработает, дав мне ввести пароль. Сразу перехожу на вкладку почты, чувствуя, как сердце с волнением ускоряет ритм, и тут же внутри организма наступает разочарованная тишина.
Нет новых сообщений.
Прикусываю губу, перечитывая то, что отправил О’Брайен моей матери. Может, она правда очень занятая личность и у нее нет времени на интернет. Нужно ждать, но…
Сажусь на стул, двигая ноут ближе к себе, и открываю окно нового сообщения, выбирая адресата. Пальцы напряженно замирают над клавиатурой. Смотрю на экран.
«Мам, мы можем поговорить?»
Стираю.
«Мам, нам нужно поговорить».
Стираю.
«Мам, мне нужна твоя помощь».
С комком в горле перечитываю. Стираю.
«Мам, мне нужен совет. У нас дома творится черт знает, что…»
Стираю.
«Мам, ты нужна мне».
С болью в красных глазах смотрю на яркий экран, морщась.
«Мам, в чем смысл?»
Опускаю руки, спиной врезавшись в спинку стула. С застывшими в глазах слезами уставилась на экран.
Сообщение отправлено в черновик.
Не хочу чай, но ставлю чайник греть воду. Наполняю стакан жидкостью из фильтра, высыпаю в ладонь две капсулы. Принимаю внутрь. Продолжаю стоять у кухонного стола, пялясь в его поверхность. Шум чайника усиливается, пока кипящая вода не вынуждает его прекратить работу. Не реагирую.
Дилан не выходил. Надеюсь, ему лучше. Они с Лиллиан ругались больше часа, такое чувство, что под конец он просто обессилил, оттого оставался молчаливым, выслушивая мать. А та, она словно… Нарочно это делала. Выжимала его, добиваясь покорности.
Бред.
Поднимаю глаза на окно, со стороны которого на кухню проникает серый свет. Небо угрюмое. Но не ветер, терзающий стекло, привлекает мое внимание. Я слышу шум мотора, и первым делом считаю, что Дилан куда-то уезжал на ночь, поэтому подхожу к подоконнику, отодвинув в сторону прозрачные занавески.
Машина парня покоится на месте.
А у калитки паркуется другой автомобиль.
Я медленно соображаю, все шире распахивая веки от негодования:
— Нет… — шепчу, видя побитого Остина, выбирающегося из салона дорогой иномарки. Пальцами накрываю губы, качнув головой.
Пожалуйста, нет. Только не снова. Пусть уйдет.
Звонок в дверь. Не настырный. Короткий.
Сжимаю веки, ладонями накрыв лицо.
Уходи.
Звонок повторяется. И только страх перед тем, что на шум может спуститься О’Брайен, приводит меня в действие. Не хочу, чтобы ему вновь пришлось испытать эмоциональную вспышку, так что, хромая, спешу к двери, совершенно не зная, чего ожидать. Мне страшно. Но я вынуждена потерпеть. Иначе всё может обернуться куда плачевнее, в случае, если сюда спустится Дилан.
Звонок. Сжимаю ручку двери, стою в поисках сил, но на просьбу о помощи ничего не откликается. Остаюсь с пустой головой. Звонок. Выдыхаю, спрятав желание умчаться в комнату, и открываю дверь, не сразу подняв глаза на парня, который делает шаг назад, от порога, будто сам сомневался, что открою ему. Молчание затягивается, взгляд направляю в грудь русого, нервно переступающего с ноги на ногу:
— Привет, — то, как звучит его голос, способствует поднятию моей головы. С хмуростью изучаю лицо Остина, покрытое синяками. Он дергает пальцы своих рук, с настороженностью смотрит в ответ, успевая еще и озираться по сторонам. Голос прозвучал с надрывом. Он буквально вытолкал приветствие из своей сжимающейся глотки. Но в ответ остаюсь замкнутой:
— Что тебе нужно? — шепчу, стиснув пальцами дверную ручку.
Остин не изменяет своей несобранности, отчего голос продолжает скакать из-за разных тональностей, будто что-то встревает в его горле:
— Я зашел извиниться.
Не меняюсь в лице. С недоверием смотрю на парня. Внутри меня никакой ответной реакции. Я ничего не чувствую. Русый начинает активно стрелять взглядом за мою спину, с волнением спрашивая:
— Я могу пройти?
