Робб не так прост. На людях он отшельник, ни в чем не заинтересованный простак, даже дурак, каковым его все считают. Слабохарактерный. Но стоит им остаться с Остином наедине, как из тихой «шестерки» он превращается в дьявола, эмоционально извращающегося над своим другом. Остин считал, что именно он прижал Робба к стене, заставив чувствовать физическую боль, но на деле именно кудрявый наносит самые тяжелые моральные удары, когда открывает свою «сущность», с силой придавливая русого к ледяной поверхности, вынуждая психологически сдаться. Опять. Как и в тот день, на реке, когда Остин переспал с Райли, чтобы что-то доказать самому себе, а в итоге, вернувшись в палатку к другу, вновь был раздавлен. И не только морально.
***
Нейтан и Агнесс, к сожалению, не могут задержаться. Когда мы возвращаемся ко мне домой, там, на пороге встречаем отца и Лиллиан. Мне не трудно разглядеть неприязнь женщины к Престону. Тот отвечает ей взаимностью, попрощавшись со мной, и без объяснений забирает Розалин, не желающую оставлять меня в данный момент одну, но всем видом и своим поведением доказываю ей, что чувствую себя хорошо. Это не так, но подруге не стоит переживать за меня.
О’Брайен не возвращается. Когда на часах красуется полночь, я вовсе опускаю руки, решив бессмысленно лежать на кровати. Внутри моральная суета. Она сверлит голову дрелью, мешая мне рационально обдумать ситуацию. Сдаюсь. Ни к чему не приду, пока парень не вернется. Отец давно лег. Лиллиан… Не знаю, не хочу думать о ней. Данные мысли неприятны. От этой женщина столько проблем. Я не хочу…
Поворачиваю голову, разрезая взглядом темноту в комнате, реагируя за шум, доносящийся откуда-то снизу. Будто дверной хлопок.
***
Столь позднее время — самый творческий пик для Лиллиан. Она старается менять свой режим, но в итоге не может уснуть, поскольку её голова забита новыми «проектами», картинами, а руки чешутся взяться за кисть и краски. Так что женщина сдается. Она решает переждать ночь в гостиной, перенести туда мольберт, творить часами напролет в свое удовольствие, пить кофе и наслаждаться тишиной ночи. Хорошо, что есть те, кто разрушает её желания ещё на первой ступени к их достижению.
Лиллиан оглядывается на сына, кладя себе в кружку ложку крепкого напитка, и моментально, без сомнений выдает:
— Ты сильно пьян, — да, О’Брайен пьян. В руке неизвестная по счету бутылка, что он выкрал с вечеринки, на которую случайно забрел, причем, удачно. Там и получил основную дозу опьянения. Белки глаз отдают красным оттенком, но кожа почему-то бледная, еле заметные круги под глазами зеленоватые. Скорее всего, из-за долгого перерыва между принятием алкоголя, организм Дилана отвык, и сейчас он чувствует себя не лучшим образом, но всё равно пытается твердо устоять на ногах и не бросает задачу, с которой приходит к матери. Когда в последний раз он столь «жестко» напивался? Сам не помнит, ему, честно, всё равно. Важно лишь то, что сейчас, в таком состоянии, он не будет церемониться и бросаться пустыми словами, на которые его мать наплюет с высокой колокольни.
А женщина всё поражается, заливая кипяток:
— Давно тебя таким не видела…
— Заткнись, — парень жестким тоном перебивает её, заставив поднять взгляд на стену, прекратив лить горячую воду в кружку. Внутри Лиллиан тут же возгорается чувство собственного достоинства и уважения к себе. Она любит себя, что не удивительно, поэтому с грозным видом оборачивается на сына, пронзая его своим ледяным взглядом. А ему что? Он на протяжении стольких лет существовал под натиском этих глаз, что теперь не воспринимает данное давление. Совершенно. Иммунитет к воздействию стороннего. Так что О’Брайен не дает матери высказать свое недовольство по поводу его обращения к ней, заговорив первым:
— Мы тут выпили немного с Робертом на днях, — полностью оценивает реакцию матери, которая моментально меняется в лице, выдавая больше нервного напряжения. Парень стучит дном бутылки по столу, не подходя ближе, смотрит на женщину, дергая зубами больную губу, и иногда притоптывает ногой, не в силах держать тело в спокойствии. Пальцы свободной руки вовсе без остановки стучат по его бедру.
Лиллиан ставит чайник. Хмурым взглядом проскальзывает по поверхности кухонной тумбы, затем поднимает его на Дилана, который не думает отступать:
— Он попросил меня вернуть ему деньги, — женщина значительно мрачнеет, что вызывает у О’Брайена нервный смешок. — Чётыре ляма, — он пристально следит за эмоциями матери, чтобы знать, как и куда бить. — Говорит, ты их взяла у него, — он не кричит, не ругается, он будто… Издевается. Тон его голоса такой обыденный, ровный, спокойный, даже мелодичный, хоть и хриплый. Всё дело в его внутреннем настрое. Он знает, что хватает Лиллиан за больную тему. И нет, дело вовсе не в Роберте, которого она так боится. Деньги. Она любит деньги.
— Это не правда… — женщина прикрывает веки, закачав головой, и поворачивается всем телом к сыну, чтобы начать объясняться, но тому не интересно:
