— Не должно быть, — уверяю парня в безопасности. У меня был опыт побега от Роберта. — Уж точно не сейчас. У нас есть время, — бросаю взгляд на его мать:
— Как вы?
— Хорошо, — у женщины на лицо проблемы со сном. Не хочу лишний раз её дергать, поэтому вновь смотрю на дорогу, прислушиваясь к её тонкому голосу за спиной:
— Слушай, спасибо, что…
— Я лучше припаркуюсь у того выезда, — бесцеремонно перебиваю мать Марка.
— Дилан… — она хочет продолжить, но её сын настойчиво просит:
— Мам.
Улавливаю её долгий и обреченный вздох. Но я действительно не хочу слышать её слов, полных жалости к той ситуации, в которой я оказываюсь. И в которой буду тонуть ещё долгое время, если моя мать не перестанет вести себя, как сучка.
Мы больше не говорим. Нам не о чем, если честно. Единственное, что нас объединяет — это Роберт. И сейчас эти двое наконец смогут вырваться из своего собственного кошмара. Любые связи с ними будут оборваны, как только они сядут в салон самолета. Повторюсь, мы не близки, но внутри меня рождается теплое успокоение, ведь я понимаю их чувства. Точнее… Я представляю, что они ощущают, когда находятся в шаге от свободы, которую они так долго жаждали.
Только представляю, не более. Может, мы и сбегали с матерью от Роберта, но я никогда не чувствовал себя свободным от оков прошлого, поскольку для меня было очевидным, что всё вернется, всё встанет на свои места, и круг замкнется. Будто стоять на пороге темной комнаты, не имея отваги ступить внутрь неё, так как тебя переполняет ощущение ледяного ужаса. Примерно таким образом я воспринимаю свободу. Она пугает меня своей неизвестностью.
Салон моей машины покидаем не сразу. Выжидаем. Долгое время изучаем окружение. До вылета остается час, и нам приходится покинуть автомобиль. Марк помогает своей матери идти. У него нет возможности уследить за всем, да и количество людей вокруг явно выбивает его из колеи. Понимаю, как сильно он нервничает сейчас. Ему не собраться, так что этому типу везет, что я без претензий соглашаюсь проводить их до пункта проверки посадочных билетов. Оружие оставляю в машине, иначе меня при входе загнут и отведут в местный участок, куда вызовут копов.
Без проблем проходит проверку, попадая внутрь аэропорта. Здесь, кажется, еще больше людей. Шум стоит невообразимый. Монотонный голос оператора вызывает приступ сильных ударов в груди. Громкие звуки влияют на работу сердца, я давно это подмечаю, но не акцентирую внимания. Не помню, происходило ли подобное ранее? Плевать.
Главное, что эти двое уже могут пройти к самолету. Как только они сядут в салон, им больше ничего не будет угрожать. Повторюсь, мы не говорим. Вообще. Только озираемся по сторонам в поисках чужого внимания, которое мы можем привлечь по ряду причин. Да, думаю даже в такой «густой» толпе мы выделяемся тем, как нервно оглядываемся, надеюсь, никто из охраны не решит пристать к нам с вопросами.
Представляю, как бешено скачет сердце Марка от волнении, если сам я ощущаю такое дикое покалывания в ребрах. Держу ладони в карманах, чтобы не выглядеть как парень, который одной рукой держит мать за плечо, а другой без остановки дергает свою переносицу. Встаем в очередь. Вещи в багаж не сдают. Здесь должны проверить их рюкзак, дальше они пойдут сами. Мне не терпится скорее оказаться дома, но никого никуда не тороплю. Молча продвигаемся. Даже мать Марка заметно поникла, прекратив одаривать меня улыбкой в момент, когда мы встречаемся зрительно. Иногда парень сам смотрит на меня, будто желает увидеть панику в моих глазах, мол, нас обнаружили. Его не совсем стабильное состояние мне понятно. Волнение изводит. И Марк скорее верит в то, что вот-вот неважно, откуда возьмутся люди Роберта, если не сам Роберт. Обычный страх. Я бы сказал, он хранится на уровне подсознания, заложен ещё в далеком детстве. Всем видом показываю, что переживать не о чем. Здесь никого нет. Надеюсь.
Наконец, приходит наша очередь. Отхожу в сторону, ожидая, пока полицейские проверят документы и вещи. Всё чисто, Марк всё-таки не идиот. Мне казалось, он обязательно допустит ошибку, взяв с собой оружие. Даже простой складной ножик вызвал бы подозрение.
Парень натягивает обратно ремни рюкзака, взяв под руку мать, и оглядывается на меня в момент, когда уже отступаю назад, желая повернуться к ним спиной, ведь свою часть я выполнил. Но притормаживаю, с показушным равнодушием принимая прощальный жест Марка — он поднимает ладонь, сохранив безэмоциональность на лице. А вот его мать реагирует больно чувствительно. Женщина с застывшими в глазах слезами что-то шепчет губами, но беззвучно. Мне ни за что не уловить её слов, особенно в таком шуме. Оставляю ладони в карманах, отворачивая голову, и разворачиваюсь, не дав никакого жеста в ответ.
Почему?
Потому что отчасти мне завидно.
Но я рад.
И завидую.
