— Всё творческое проявление имеет свое влияние на потенциального зрителя, — вздыхает, сутуля плечи, и пальцами стучит по поверхности картины, нахмурившись. — Ты знаешь, что такое подростковое уныние? — задает вопрос неуверенно, задумчиво, а Райли щурит веки, без доверия следя за ней. — Чувство, при котором вялость тела передается уму, — Лиллиан касается пальцами своего лба, оставляя темные пятна от не до конца высохшей краски. — В голове такая неописуемая тяжесть, но… — запинается, до темноты в глазах сжав веки в попытке найти те самые слова, чтобы правильно изложить свое рассуждение. — Мыслей нет, понимаешь? Откуда груз в сознании без мыслей? — задается вопросом в пустоту. — Этим и непонятно уныние. Из-за отсутствия мыслей. Из-за отсутствия причины. Вот, почему его сложно побороть внутри себя, — слабо жестикулирует руками, морщась, будто мыслительный процесс приносит ей головную боль. — Как можно уничтожить то, чего нет? Этого нет, но оно ощущается, — смотрит на Янг, хмуря брови. — Ты понимаешь?
Райли молчит. Но слушает. Почему? Неясно. Вся эта ситуация очень странная.
Лиллиан дергает головой, прижимая пальцы к виску, и делает ещё пару глотков.
— Я чувствую, как оно тянет и ноет вот здесь, прямо в ребрах, и это чувство опустошения оно заполняет клетки, распространяется через кровь, — и весь ты в одно мгновение вянешь, как цветок, который перестали поливать водой, — её взгляд резко опускается на картину, и женщина ненадолго прерывает свою невнятную речь, рассматривая то, что она изобразила когда-то на холсте:
— Я начала рисовать потому что… У меня не было того, в чем я нуждалась, — и на вздохе вытягивает из себя. — У меня была тяжелая жизнь. Всё, что я могла — передать её через картины, изначально больше похожие на каракули, конечно, — нервная улыбка озаряет её лицо. — И я не могла представить даже на секунду, что мое творчество будет иметь такое влияние на тех, кто столкнется с ним, — сглатывает, уголки губ опускаются. — Первым был мой отец, — вновь боль от грузящих голову воспоминаний. — Он много употреблял и бил меня, мать и мою бабушку. После очередного избиения я… — вздыхает, прикрывая веки. — Я была так зла, — замолкает. Слушает тишину с закрытыми глазами.
— Я мечтала чтобы он понял мои чувства, чтобы он ощутил, как моральная пуля проходит его голову насквозь, вышибая к черту сознание без остатка, — с осторожностью открывает веки, вновь уставившись на картину. — Я нарисовала это. Его с пробитым лбом, — подносит пальцы к своему лбу, надавив на бледную кожу. — Мысли кровью вытекали из его головы. и через пару дней он застрелился. Сам. Думаешь, это глупость? — не смотрит на Янг, проявляя злость в голосе. — Он ведь видел мой рисунок, но вряд ли понял, кто на нем изображен, а лишь упрекнул меня в отсутствии таланта, — вновь смешок слетает с губ. С каждым словом Лиллиан выражает больше негативных эмоций.
— Следующей была моя мать, — при упоминании матери, хочет этого Лиллиан или нет, но тон её голоса меняется в один миг. Становится таким тяжелым, тихим, будто произносить данное куда труднее, и женщине приходится сражаться с собой, чтобы остаться в сознании.
— Я не хотела ей смерти, но её новые мужчины… — лицо искажается. — Они приставали ко мне, заставляли раздеваться, сниматься в их фильмах и… — женщина стучит пальцами по бутылке, взгляд её окончательно лишается чего-то светлого. Сознание тонет в темноте воспоминаний, оттого на лице выражается пустота. Райли невольно складывает руки на груди, начав нервно дергать кулон-звезду на своей шее.
— Я просила мать прекратить водить их домой, впускать внутрь, но она меня не слушала, — женщина сглатывает, моргая. — Я… Захотела, чтобы её переехал поезд, — веки шире распахиваются, а рот приоткрывается. Ей будто не хватает кислорода, поэтому говорит с такой одышкой. — Потому что именно так я себя ощущала в момент, когда на меня наваливался очередной жирный ублюдок, — дрожь в руках, в голосе. — Поезд, — ненависть. Лиллиан — сгусток ненависти. Ненависть живет внутри неё — и это самая сильная, преобладающая её чувство.
