Мисс Кейтенберг была весьма хороша собой и на удивление мила, если ее не задевать. На заучку инженера мало кто обращал внимания, а дружелюбный тон в его адрес даже немного польстил Ричарду, тем более, что эта потрясающая женщина исполнила его тайное желание и «щелкнула по носу» высокомерного нахала Кепрински, которого персонал недолюбливал. Высокая должность и баснословная заработная плата делали свое гиблое дело и когда талантливый специалист, который корпел над многими проектами днями и ночами, постепенно терял хватку, сваливая хоть и редкие, но ошибки, на своих подчиненных.
После непринужденной беседы с мистером Терри, Эмма сформировала план дейсвий на ближайшее время и попросила Джесси, чтобы до конца дня ее никто не беспокоил. Прозвучала любимая фраза Эммы, которая избавляла ее от необходимости контактировать с внешний миром:
«Меня нет».
Хватило и короткого, но неприятного знакомства с работниками «Хайселл» в конференц-зале, состоявшееся в озвученные Мэдсеном два часа дня. Из отдела дизайна несколько человек даже просили автографы, но Эмма решительно отказалась, почувствовав, как вспыхнула в голове боль, нервы чувствительно отзывались на малейшие раздражители, а левая рука стала подрагивать.
Скупое приветствие знаменитой Кейто, кого-то разочаровало, кого-то только убедило, что все гении по большей части невротики или шизофреники, а кто-то уже успел получить полезную информацию из отдела геодезии о совершенно несносном характере новой фаворитки босса.
Испугавшись, что приступ накроет ее прилюдно Эмма как можно скорее скрылась в своем кабинете и ринулась прямо к белому шкафчику, где хранились таблетки. Внимательно прочитав и перечитав название, она выбрала нужные и отправила их в рот. Случалось, что в спешке и панике, она несколько раз путала пузырьки и это всегда плохо заканчивалось.
— Может за туфлями? Еще не поздно перестроиться и нагрянуть на Пятую авеню.
— Чудесная идея, Руди! Но, нет, сегодня не настолько тяжелый день. Спасибо, за предложение. Лучше домой…
Рабочий день. У Эммы не было такого понятия в обиходе. То, чем она занималась в специально выделенном, удобном кабинете, никак не могло влезть в рамки столь сухого определения. Это было ближе к отдыху — заниматься любимым делом, как плыть на чистой и удобной лодке, по бурлящей реке, когда вокруг все плывут, разгребая тяжелые, темные волны голыми руками, чтобы не утонуть… Но едва организм требовал отдыха, или, по заведенному у людей обычаю, нужно было возвращаться домой, эта лодка начинала погружаться и Эмма задыхалась от необходимости отдаваться голодным, безжалостным мыслям.
Благо, что «дом» предполагал не определенное место, а вполне определенного человека — бубнящего, недовольного старика, глаза которого светились любовью и теплом. А мысли, ход которых прервал Руди, до того перекативались, толкались и упорно подсовывали вопросы.
Когда Грэнсоны сделают ответный ход?
Когда Стивен начнет оправдываться?
Когда, после бесполезных оправданий он начнет угрожать?
Когда…?
Когда она снова увидет Ллойда?
Даже если моральный аспект намертво отрезал Эмму от каких-либо надежд на возможное возобновление отношений, всегда оставался еще физиологический аспект… Смотреть на Ллойда Грэнсона можно было как угодно, но только не бесстрастно.
Он почти не изменился, разве что немного похудел и глаза… Боже, его глаза хранили каждый миг их короткой истории, это подтверждали его слова и сквозившая в них горечь, после того, как Эмма колотила по его сердцу тяжестью циничных слов.
Но о каком продолжении могла идти речь?
Даже Хьюго удивлялся, тому насколько затянулся очередной роман Бенджамина Грэнсона с богатой наследницей клана банкиров Линч.
Неоднократно слыша имя — Бенджамин, которое ничего не говорило Эмме, ей хватало того, что фамилия Грэнсон вызывала неприодолимое желание отомстить и восстановить справедливость.
Но какая ирония то, что Эмма пряталась за псевдонимом Кейто, а Ллойд предпочитал второе имя первому.
Она твердо намеревалась превратить жизнь близких Ллойду людей в кромешный ад и первый шаг был сделан. Уверенность Эммы поколебалась лишь на секунду, но память тут же подкинула кровавое месиво, в которое превратилось ее тело и тошнотворный узор из белесых шрамов, когда это тело почти исцелилось и которые Эмма видела в зеркало каждый день.
Стараясь избавиться от жутких следов, она несколько раз проходила процедуру удаления шрамов и послеоперационных швов, оставив только один — самый «любимый» — слева чуть ниже края ребра, длинной в пятнадцать сантиметров, он должен был напоминать, что у нее отняли не только работу, мечты, разрушили планы и устоявшуюся жизнь, которую она собирала по крохам, формируя свой личный мир в одиночку и без помощи кого бы то ни было, у нее умудрились отнять даже внутренности. Без селезенки можно было жить. Тщательнее следить за здоровьем, принимать имуномодуляторы и соблюдать диету…Но.
