Хотя, она имела право скрывать все что угодно, в конце концов, сама потом расскажет нужное, в подходящее время и даже спросит совет. Также и Ларсон старался за своей чайной болтовней утаить тот факт, что сегодня к нему прибегал Ллойд. Именно прибегал. Он странно себя вел да и выглядел жутко.
Ларсон едва смог понять, в сумбурном рассказе парня, что тот бесцеремонный итальяшка, с которым приехала Эмма, навязал очень странные условия в новом проекте. И что Ллойд и Эмма будут теперь работать вместе. Особой радости по этому пункту Ларсон не различил на лице у своего друга, там были только тревога и сомнения.
Долго собираясь с мыслями Ллойд подвел старика к крамольной просьбе, с которой собирался к нему обратиться. Ему нужна была от Ларсона информация. Другими словами — слежка. Это слово прямо не прозвучало, но старик взбеленился не на шутку, поняв намек. Однако, пыл поубавился, когда Ллойд пояснил, что Эмма ведет себя странно и намерения Селестино совершенно не вяжутся с его обычнымм методами.
Будь у этого итальянца возможность прибрать к рукам «Грэнсон корп» он не стал бы медлить ни секунды. А тут, просто, устроил аттракцион, небывалой щедрости. От Ларсона требовалось просто прозондировать почву и понаблюдать за поведением самой Эммы, чтобы по неопытности она не вмешалась в запутанные игры Селестино.
Ллойд выглядел уставшим и подавленным, он поведал о разговоре с Эммой, который расставил все на свои места и старик сразу понял, что здесь что-то не вяжется. Ведь у Эммы, которая по идее должна источать безразличие, было точно такое же выражение лица.
Легкий бытовой шпионаж, вряд ли ей навредит и в качестве платы Ларсон потребовал подключить ему несчатсный видеоплеер к этой плоской образине, которая зовется плазменным телевизором и снабдить его третьим сезоном Шерлока.
— Прошел, да и Бог с ним, — задумчиво ответила Эмма, высыпая на сковороду рис.
Вскоре закипел чайник, а каша из морепродутов уверенно превратилась в несъедомное месиво и в итоге пришлось заказать нормальную паэлью из ресторана. Ужин удался, а кулинарные таланты Эммы оставляли желать лучшего. Сотня долларов ушла в помойное ведро.
Набив животы, девушка и старик сидели около окна на высоких стульях и завороженно смотрели в окно, неяркий свет горел только в прихожей, а с улицы светили желтые фонари, подсвечивая бурлящие снежные вихри. И то ли травяной чай, который купил Ларсон действительно был успокоительным, как клялся продавец, то ли тишина и завораживающий танец снежинок, бальзамом пролились на нервы обоих человек, которые с недавнего времени договорились быть друг другу семьей — на душе царил покой и благодать.
Эмма рассказывала насколько жарко бывает летом в Испании. Люди там улыбаются чаще, они отзывчивы и добры к незнакомцам. Даже символом города, в котором она жила был человек, который строил дома, словно вытянутые из детского воображения. Необычные, яркие, с замысловатыми украшниями и узорами. На улицах растут апельсионовые деревья, которые дают урожай, плоды дико кислые и их никто не срывает.
Традиции испанцев с одной стороны были тоже легкомысленны, например, забрасывание друг друга помидорами — детский праздник под названием Томатина, проходящий каждый год двадцать девятого августа в городе Буньол, а с другой стороны, их трудно понять и разделить мировозрение, потому что кровавую корриду, они любят не меньше.
Долгое время, Эмма провела взаперти в небольшой квартире на бульваре Кассич-де-Гарсия. Хьюго специально выбрал этот многолюдный район на тот случай, если Эмма решит прогуляться. Здесь просто невозможно было остаться наедине с собой, потому что шум с улицы, беспрепятственно проникал даже через двойной стеклопакет окон. Прогулки Эмма полюбила после первого же раза, когда одна бродила среди невысоких желтоватых домов нагретых солнцем. Как оказалось она жила совсем рядом с всемирно известным домом — Каса Мила. Дом семьи Мила, отличался причудливо изогнутым фасадом, волнистой крышей и невероятно уютным двориком-колодцем посередине. Здесь не было ничего обычного, даже кованые ворота, напоминали первую кружевную салфетку, связанную неуверенными руками начинающей мастерицы.
Сеньор Селстино подарил Эмме пропуск, выданный местной администрацией с разрешения Комитета по культуре и наследию, чтобы она могла бесприпятственно посещать дома-музеи, под предлогом изучения и исключительно художественного интереса. Эмма приходила в этот дворик и читала местные газеты или делала зарисовки орнаментов, форм окон, дверей, даже очертания крыш, которые обрамляли ярко-синее небо.
— Я вряд ли смогу найти лучшую аллигорию своему состоянию, в котором прибывала, когда приехала в Барселону, нежели этот дворик. Порой мне кажется, я навсегда там останусь, сидя в полутьме и всматриваясь в недосягаемое для меня небо, которое создано вовсе не для меня. Для меня есть только этот крохотный кусочек неправильной формы, да тот только дразнит.
