— Когда отец, буквально, вбивал мне в голову, свое видение мира, я испытывал только страх и унижение, не было никакого смысла ему сопротивляться, а тот факт, что я молча сносил его «уроки», бесил его еще больше. Ведь для детей вполне нормально плакать и кричать, когда их мягко говоря наказывают, он не понимал, что мое оцепенение и есть неистовое сопротивление, а молчание — самый громкий крик. Я просто не мог подобрать слова, которые описали бы то, что я чувствую, не мог найти формы для выражения ужаса перед тем, что меня жестоко предавал собственный отец, желая привить мне поведение истинного мужчины и оправдать собственные надежды на достойного наследника, он глубже и глубже загонял меня в тихий мрак, где я спасался от безумия. И показывая на лицо все признаки аутизма, я излечивался только тем, что меня любила мать, безумно и ничего не требуя взамен — хотя от меня она не видела ни реакции на ее утешающие слова, ни ответных признаний, ни объятий. Ничего! Это меня и спасло, как и то, что я буквально сбежал из дома в свое время. Как мне думалось я стремился к независимости, но это было правдой лишь отчасти. Ты была права, когда сказала, что все, чего я достиг, это был мой ответ на унижение отца, который, уже никогда не убедится в том, как ошибался на мой счет.
— И пустота поглощала меня год за годом. Стремясь подсознательно ее заполнить, я искал уже другой любви, порядком разочаровался и запутался в собственных желаниях, пока не встретил девушку с чучелом крысы на воротнике и роскошной шляпе. Веселую, умную, она глушила джин и смотрела на меня не скрывая жгучего желания. Она без стеснения исписала мне спину губной помадой, уморительно хихикая собственной выдумке и подмываемая жадностью, все таки отдала мне последние двадцать долларов. Меня больше не тянуло домой, я потерял интерес к работе, потому что мысли постоянно были с ней и это было самое чудесное время в моей жизни. Когда она исчезла, это было даже больнее, чем отвратительные поступки отца. Тот хотя бы объяснял мне за что, бьют меня, какие — никакие, а причины. Я увидел, как мог бы жить, словно слепому вернули на десять дней зрение, после которых снова меня поглотила темнота. Время шло, но знаменитого лечебного эффекта я не особо ощутил. Приспособился — да, но не более. Вплоть до того момента, как снова ее не увидел, спустя два года. Вот только, она ли это? Глаза были мертвые, а слова лживыми… И вывести тебя на чистую воду, был только один вариант.
Ллойд загадочно улыбнулся сам себе, понимая, что Эмма слушает его затаив дыхание.
— Поездка к Розе Альбертовне была спланирована давно. Для чистоты эксперимента, правда, мне пришлось пить эту адову абрикосовку. Правда так далеко, как мы с тобой зашли я не рассчитывал заходить. Но я ни о чем не жалею!
«Ах, ты гад!» — наверняка, пронеслось в ее голове.
— Может ты и не помнишь, может опять врешь, но я сбился со счета, сколько раз ты сказала, что любишь меня, — его голос потеплел, — и я тебе твердил то же самое в ответ. Не знаю, почему всякий раз, когда я делаю тебе шаг на встречу, отступать на шаг назад, но поверь, я слышу, как ты кричишь и просишь помощи. До вчерашнего дня я не понимал, что веду себя, как законченный эгоист, не подозревая о причинах, которыми ты руководствуешься. И знаешь, что я понял? Куда важнее знать, что ты жива и здорова, чем разделять счастье с тобой, от которого ты бежишь и мне достаточно, просто сидеть сейчас рядом с тобой и знать, что тебе, по крайней мере, физически не больно.
Эмма дышала спокойно и размеренно, с невероятным усилием сдерживая себя, чтобы не броситься к Ллойду и крепко его обнять, чтобы не видеть его таким несчастным и пообещать, что скоро все пройдет, но тут же память услужливо подсунула ее наполеоновские планы, которые уже невозможно отменить и ужасные последствия ее тщательно обдуманных решений, уже топчутся на пороге.
— Набирайся сил, — Ллойд резко поднялся и склонившись над Эммой, осторожно поцеловал в лоб, прикоснувшись ладонью к ее щеке.
На самом деле только эти слова и были произнесены в слух. Ллойд понимал, что будь он на месте Эммы, все казалось бы лживым и искусственным, а потому медленно пересказал себе все, что нужно будет ей узнать, но чуть позже…
А Эмма так и не нашла в себе храбрости открыть глаза и через мгновение, дверь палаты мягко хлопнула и она поняла, что осталась одна.
Доктор Оттерман через пол часа начал вечерний обход. Он выразил крайнее беспокойство и настоял на длительной госпитализации, любой стресс пациентке был строго противопоказан, в противном случае, последствия могут быть крайне плачевными. Его весьма беспокоила реакция мисс Кейтенберг на высказанные неутешительные слова — девушка, будто их и не услышала, хотя он довольно прозрачно намекал на возможный летальный исход, если пустить болезнь на самотек.
