В школе нас учили быть прилежными американцами. Душой и телом. До мозга костей. Мы все знали наизусть государственный гимн. Мы каждый год репетировали исторические спектакли на день Независимости. Накануне дня Благодарения читали в пыльных классах, в которых штукатурка обваливалась, эту навязшую в зубах легенду. О первых американцах, которые когда-то поделились с индейцами едой.
А индейцев-то на самом деле губили в резервациях. А красивую сказку про благородных первопроходцев придумали для того, чтобы она помогала Америке вырастить своих детей такими патриотами. В общем, все обман и лицемерие.
День за днем нас учили лжи. Нас учили трепетать от гордости при виде звездно- полосатого флага. А у меня его цвета вызывали только раздражение. До ряби в глазах. Нам говорили: учитесь. Иначе не сможете зарабатывать деньги. Значит, не будете счастливы.
Каждый день все вокруг твердят на разные лады: на Господа уповаем, остальное купим. Это ведь написано у них даже на денежных банкнотах. Здорово, наверное, смеются наркодельцы и сутенеры. Когда читают на вырученных за свой товар помятых бумажках: на Господа уповаем. Мне всегда было интересно, задумывался ли кто-нибудь из добропорядочных граждан этой страны об одном простом вопросе. Разве можно купить себе счастье? искренность? А любовь?
[вырванные страницы]
Я больше не чувствовал вообще никакого желания зарабатывать. Раньше я приносил свои деньги матери. Теперь я работал сам на себя. Как когда-то и мечтал. А какой такой толк был в том, чтобы прилежно прокармливать собственное тело. Когда ты никому особенно не нужен. Для чего. Для дешевых удовольствий? Дешевые удовольствия не привлекали меня еще очень долгое время после похорон.
Алкоголь раньше был для меня способом расслабиться. Теперь он походил на такую единственную возможность выжить. О девочках не хотелось даже думать. Вообще-то я и всегда относился к этому проще, чем некоторые. Я первый раз переспал с девчонкой лет в четырнадцать. Это была возможность получить обоюдный кайф. Вроде как совместная попойка или что-то вроде того. И я потом пользовался такой возможностью, когда она вдруг появлялась. Девчонки говорили мне, что я красивый. Наверное, это их и привлекало.
Но вот всерьез запасть на кого-то я ни разу не смог. Не знаю. Думаю, на самом деле мои приятели тоже все это просто выдумывали про любовь. Просто чтобы казаться круче. Ну да, это удовольствие. Вроде как после хорошей спортивной тренировки, только лучше. Но какой смысл придумывать себе что-то такое большее. Трах он и есть трах.
Так о чем я. Я про тогда.
А тогда я и вовсе не мог об этом думать. Сразу становилось тошно. Слишком опустошено оказалось все внутри. Я заливал эту горькую пустоту выпивкой. И иногда проводил дома дни напролет. Валяясь на постели и бездумно глядя в потолок.
Наверное, я действительно остался бы в полном одиночестве. Меня выручили друзья. Пожалуй, они были единственными, кого я тут хоть как-то интересовал.
Звали их Роберт и Свен.
Вообще-то Роба на самом деле звали Роберто. Его родители эмигрировали из Испании, когда он был еще совсем маленьким. Роб был на пару лет младше меня. Он был из тех ребят, которые иногда умудряются окончить школу с хорошими отметками. Несмотря на бедность. И отсутствие кучи прав и удовольствий.
Которые каждый божий день приходится отвоевывать у жизни.
А потом можно пойти работать уборщиком. Куда-нибудь в бакалею. А может быть, клерком в какую-нибудь захудалую пыльную книжную лавчонку. А может, даже поступить в Нью-Йоркский городской колледж. Благо выпускников города принимают туда без экзаменов. Потом можно сделаться репортером или журналистом. Чем черт не шутит. Ну не в «Таймс», конечно. Но почему бы не попробовать устроиться в какую-нибудь такую насквозь желтую газетенку.
Тамошние ребята всегда ведь ищут себе живчиков. Способных высмотреть сенсацию в кучке дерьма на газоне.
Роб мог мечтать так до бесконечности. Он доходил в своих рассуждениях чуть ли не до президентской карьеры. Единственным, о чем он почти никогда не упоминал в своих фантазиях, были деньги. Совсем нетипично для выросшего в Америке. Я крепко уважал его за это.
Свен был другим. Вечно немного насупленный. С глубоко посаженными глазами. Выражение которых почти никогда невозможно угадать.
Свен всегда шел по жизни с уверенностью. Которая иногда напоминала бесчувственность. Я никогда не видел его плачущим. Даже растерянным не видел. Свен всегда выглядел уверенным в себе и в своих решениях тоже. Я изо всех сил старался походить на него. Он был первым, с кем я сдружился здесь в Америке. Может быть, потому что мы с ним были двумя единственными белыми в классе. В школе мы сидели за соседними партами. А потом вместе бросили эту школу. С восьмого класса. Свен – мой лучший друг.
[вырванные страницы]
