Разувшись, Джеймс шагнул к нему; ладонь легонько сжала сзади шею, пальцы другой скользнули за отворот красной вельветовой рубашки, потом пробежались вниз по рукаву, вытягивая край рубашки из-под резинки черных треников.
Ждал ведь... – шепнул Джеймс. Это было утверждением, а не вопросом. Уверенные, обезоруживающие прикосновения лишали всякого желания двигаться, заставляя тело робко и безнадежно ожидать чего-то... Чего-то невозможного.
Чего-то желанного. Но взгляд Райнхолда все еще был прикован к девяти колючим кожаным хвостам около зеркала, и от безотчетного страха, нахлынувшего несколькими секундами позже, какого-то рыхлого и скользкого, словно раскаленный чернозем, взмокли ладони и резко закололо под языком; колени ослабли, грозя подогнуться. Он не управлял больше своим телом; паника расползлась мелкой дрожью по загривку, накрытому ладонью Джеймса, сжала
горло, заставив шумно и судорожно сглотнуть. Колючее, выворачивающее наизнанку ощущение опасности резко сдавило нутро, жестким наждаком прошлось по сердцу, вызывая острую боль, так, что Раену показалось: еще чуть- чуть, и он просто отключится, как это случилось в том кафе в день освобождения. Он готов был просить, умолять не заставлять его возвращаться
Наверное, вот так и сходят с ума, судорожно вертелось в сознании, и что делать, что делать,
Сперва Джеймс искренне готов был оттягивать самое главное столь долго, сколь он только сможет выдержать. Он готов был даже просто посидеть сначала в той убогой маленькой кухне и понаблюдать за Райнхолдом, угадывая по его глазам, о чем он думает сейчас. Расспросить его о том, что он делал всю эту неделю. И снова почувствовать тот же самый кайф, как когда-то, когда троица ублюдочных заключенных посмела начать играть на его поле. Джеймс ведь знал толк в побоях и отлично понял тогда, что Райнхолда избивали долго, никуда не торопясь, растягивая удовольствие...
И где он пользовался этим правом так, как считал нужным.
Тем козлам, посмевшим хозяйничать в его мире, досталось по заслугам. Джеймсу нравилось время от времени вспоминать об этом. Это были жаркие, возбуждающие воспоминания. Мало что может сравниться с тем наслаждением, которое испытываешь, наблюдая, как
Наслаждением от осознания того, что у этого бесформенного, подвывающего тела, извивающегося у твоих ног, нет больше ни прав, ни возможности сопротивляться тому, что еще ты захочешь с ним сотворить. Ни травка, ни алкоголь не способны до такой степени насытить кровь адреналином.
И ничто, кроме чужой беспомощности, не окунет с головой в такое сладкое безумие.
Но вот потом, дни и недели спустя...
Джеймсу казалось, что он на всю жизнь запомнит, как звучит похоть, неожиданно перебившая в задыхающихся стонах Раена боль. Это было противоестественно. Так не должно было быть. У него ведь даже синяки после той драки еще не совсем зажили тогда в январе – на животе, на ребрах, на спине. Бред, от этого никто никогда не заводится,
...и как безудержно, почти мучительно, отреагировало на это его собственное тело. Странный, непривычно сильный отклик на происходящее, прокалывающей внутренности невидимыми раскаленными иглами, – до боли в напряженном члене, до дрожи в руках, – вызвал у Джеймса даже что-то вроде легкой растерянности наутро. Растерянности и почти страха помимо воли впасть в зависимость от этих встреч, от этих удушливо-сладостных, как сон после суточного бодрствования, ощущений и желаний. И были мучительные попытки прекратить или хотя бы переждать это наваждение в одиночестве, оборачивающемся еще более сумасшедшей жаждой пережить испытанное вновь
жаждой, поглощающей Джеймса в каждую их новую встречу. Вот точно так же как теперь.
Тогда, в тюрьме, он все-таки сдался – там было слишком легко убедить себя в том, что он все держит под контролем. Но сейчас Джеймс опять ощущал что-то вроде бессознательной нужды испытать себя, или попробовать доказать себе, что встречи эти вовсе не так необходимы ему, как это было на самом деле. И поэтому он прождал целую неделю, прежде чем прийти опять. Поэтому сегодня он готов был еще немного помучить себя ожиданием.
