Но этот неподдельный, ненаигранный ужас в глазах Раена, когда он увидел плеть, и то, как неожиданно сбилось его дыхание, и то, как едва заметно – словно от прикосновения холодного металла – задрожало горячее, сильное тело под ладонью Джеймса, чуть было не лишило его разом всей его решимости. Это было слишком заманчиво, слишком знакомо, слишком откровенно, и это было, черт побери, тем самым, чего Джеймс так хотел все эти дни. Ему хотелось увидеть ужас и беспомощную обреченность ожидания в широко распахнутых серых глазах
все то, что Джеймс и ощущал теперь так восхитительно явно, что сердце застучало быстрее, вторя почти болезненным толчкам крови внизу живота.
Избить до полусмерти и потом оттрахать всхлипывающего, подрагивающего от боли... до криков, чтобы послушать, какими они станут, когда будут вырываться из горла помимо его воли. Или, может быть, стоит сперва завязать ему рот...
Джеймс заставил себя сделать пару глубоких вдохов, разгоняя застлавший было глаза бордовый туман. Неимоверным усилием воли он отстранился от Раена и, не произнося ни слова, направился из прихожей в комнату, наполненную синеватыми предзакатными тенями. Он понятия не имел, что сделает дальше, но это было и неважно. Происходящее сейчас завело его сходу, так быстро и так неожиданно сильно, что это грозило немедленно лишить всякой способности сдерживаться, если только Джеймс прямо сейчас на пару секунд не отвлечется на что-нибудь другое.
Чтобы немного успокоиться, он начал рассматривать нехитрый пейзаж за окном.
На улице догорал душный летний вечер. Городской ветерок, терпкий на вкус, и даже здесь, на высоте шестого этажа – с неуловимой ноткой чего-то горелого, гонял по серому асфальту двора обрывки мятых газет, рыжая пыль внизу завивалась крохотными торнадо. Кругом царили тишина и безлюдье, словно бы сейчас был не девятый час вечера, а по меньшей мере середина ночи. Не слышно было детских криков, не видно прогуливающихся парочек, которые в центре города шлифуют асфальт от зари до зари – только возвышающиеся кругом немые серые и красные стены с темными пятнами точно таких же открытых окон да торчащими на крышах антеннами. Перекошенными, словно прутья скрипучей двухэтажной кровати в армейской спальне.
...прутья и никелированная спинка, освещенная точно таким же мутным закатным светом. За которую судорожно цеплялись бледные веснушчатые кулаки с обломанными ногтями, когда Джеймс зажал рукой чужой рот, уже открывшийся было для крика – чтобы не заговорил, не начал просить, не разжалобил, как когда- то – и придавил тщедушное тело за загривок к тощему серому матрасу...
Что-то он ему тогда говорил, кажется. Что-то, преисполненное почти что подросткового пафоса. Про предателей, про трусость, за которую нужно платить. А может быть, и не говорил, может, все слова он сочинил себе много позже, потом, чтобы как-то оправдаться; а тогда – просто навалился всем весом и взял то, что давно хотел, со злобным удовольствием ловя каждый задавленный вопль и каждую судорогу, сотрясающую распнутое под ним тело, наконец-то не ощущая никакого стыда за собственное противоестественное влечение. Не чувствуя в тот момент ни жалости, ни раскаяния – потому что ему, черт побери, действительно было за что мстить.
Какая, к черту, разница. Это было слишком давно.
Джеймс не обернулся, когда Райнхолд вошел в комнату – так было проще контролировать себя и ритм собственного сердца, все чаще и явственнее отзывающийся между ног. Он по шагам и по еле слышному звуку дыхания определил, что тот замер в середине комнаты и не решается шагнуть дальше, но не двинулся с места, продолжая молчать. Джеймсу хотелось дождаться, пока Раен заговорит первым. Он успел отсчитать про себя полную минуту, когда услышал, что Рен со вздохом опускается на краешек постели, скрипнувшей, словно продавленное сидение старой полицейской машины. Интересно, чего он сейчас ждет, подумал Джеймс, и мысль эта потянула за собой вереницу откровенных образов, ярких, как закатные отражения в воде – один заманчивее другого.
Каким он был ровно неделю назад на этой самой кровати – горячим от слабости и алкоголя, слабым, не имеющим ни сил, ни возможности бороться, и дышит часто и прерывисто, готовый принять все, что Джеймс только захочет с ним сделать, и напряженный член прижат к животу, чуть передавленный у основания резинкой белья...
Сегодня ты у меня будешь кричать, мысленно пообещал Джеймс. Он облизнул внезапно пересохшие – как всегда в минуты возбуждения, – губы, со стуком захлопывая оконную раму. Слышимость с открытыми окнами здесь, должно быть, чудовищная.
Жарко будет... – попытался возразить Райнхолд, подавая, наконец, голос.
