Джеймса на секунду потемнело в глазах от перехлестывающих через край эмоций; и он прервал поцелуй, чуть отстраняясь.
Вставай, – охрипшим голосом проговорил он, поднимаясь с колен и продолжая удерживать Райнхолда между ног. Тот покорно подчинился команде, только отчетливая дрожь пробежала по его позвоночнику при звуках голоса Джеймса. Он и не думал отпускать его, лишь подтолкнул вперед, заставляя подойти к виднеющемуся в мутных сумерках комнаты шкафу и одной рукой распахивая дверцу. Света было достаточно, чтобы Райнхолд смог разглядеть в мутном сероватом зеркале с ее внутренней стороны свое собственное отражение и Джеймса за своей спиной.
Смотри внимательно, – выдохнул Джеймс, вновь касаясь губами уха и привлекая Раена к себе, в то время как другая его рука нырнула под резинку треников и сдернула их вместе с нижним бельем, продолжая грубовато ласкать возбужденную плоть, прижимая задницу Райнхолда к своему собственному, изнывающему от желания члену. Тело Райнхолда заметно напряглось в его руках; не отрывая взгляда от картинки в зеркале, он дышал глубоко и часто, еле слышно постанывая через нос, когда подушечка большого пальца Джеймса задевала головку его члена, кулаки лихорадочно сжимались и разжимались.
Чего ты не хочешь, мой хороший? – спросил вдруг Джеймс, неожиданно спокойно продолжая начатый четверть часа назад диалог.
Джеймс почувствовал, как Раена начинает бить крупная дрожь, и его собственное тело отозвалось на это отчаянными мурашками. Глаза Райнхолда прикрылись, словно спасаясь от взгляда Джеймса через зеркало.
Я... я больше не хочу боли... – еле слышно проговорил он, запинаясь. Ласкающая его ладонь сжалась, заставив эти слова оборваться отчетливым, почти жалобным стоном – таким восхитительно беспомощным, что Джеймс почувствовал, как встают дыбом волоски на руках.
Больно бывает тогда, когда ведешь себя плохо, Раен... А я просил тебя показать мне, что ты умеешь вести себя... хорошо, – голос Джеймса сорвался на последнем слове, и он внезапно ощутил мучительное желание плеснуть себе на лицо холодной водой. Взгляд на их отражение отзывался в ожидающем теле почти болезненными уколами, подводя напряжение к очень опасной черте – той, за которой больше не существует правил, и теряют свой смысл всякие попытки самоконтроля.
Я... – свободная рука Джеймса плотно зажала мужчине рот, не давая ему произнести еще что-либо этим слабым и безудержно сексуальным голосом, грозящим окончательно сорвать его с тормозов.
Сейчас я выйду из комнаты... Когда я вернусь, ты будешь ждать меня полностью раздетым. Будешь стоять на коленях около окна, ладони на стене. И ты будешь делать то, что я захочу, Раен...
...Райнхолд сделал все так, как было приказано – как будто кто-то внутри физически не позволял ему поступить иначе. Кожа на лице пылала от недавнего удара, шея все еще ощущала на себе жестокий удушливый захват. Он совершил непростительную ошибку, так самонадеянно попытавшись вмешаться в ход событий. Раен не понимал уже, как ему могло хватить на это безрассудства, он же еще хорошо помнил правила и знал все заранее, ведь то, что произошло потом, было таким естественным и ожидаемым. Нет, почти все. Все, кроме горячего дыхания и губ Джеймса на шее и на его собственных губах – таких непривычных, таких откровенных, окатывающих раскаленной волной тех самых ощущений, о которых Раен помнил всю эту неделю и которые так отчаянно желал хотя бы один раз еще испытать вновь. Они и сейчас горели на коже огнем, эти ощущения – горели, обездвиживая тело, заставляя безнадежно надеяться на что-то еще, что последует...
Но ведь за всем этим не могло теперь последовать ничего, кроме наказания.
Страх и возбуждение, перемешенные с чувством ошеломляющей беззащитности, создавали коктейль ощущений такой невероятной силы, что это разом и полностью лишило Раена воли. Прижавшись лбом к скрещенным на стене запястьям, он ждал, закрыв глаза и даже не пытаясь обернуться, когда Джеймс закрывал за собой дверь.
Он слышал, как скрипнула дверца шкафа, слышал приближающиеся шаги, отзывающиеся жаркими мучительными спазмами где-то в желудке.
Что дальше? обещанные Джеймсом тридцать ударов...?
Ожидание вызывало почти панику, разбивающую вдребезги все доводы разума – о том, что удары не смертельны, и о том, что он переживал все это много раз когда-то. Сейчас ожидание боли будило глубоко в груди нутряной, безотчетный, животный ужас, отчего-то не идущий ни в какое сравнение с тем, что Райнхолду приходилось испытывать за решеткой. Но все, что он мог сделать – только неподвижно ждать, стараясь успокоить дыхание и усмирить колотящую тело дрожь.
