Пока они ехали в сторону Гарлем Ривер, по сторонам улицы возвышались только красно-коричневые, местами изрисованные аэрозолевой краской дома, напоминающие выстроенные в ряд коробки из-под обуви. За последний месяц дома эти, с облезлыми стенами и подслеповатыми, забитыми кое-где досками окнами, перестали казаться Джеймсу уродливыми, сделавшись просто привычно- неуютными. Вроде как старая замызганная кофеварка на столе в полицейском участке, до которой никто не дотрагивается без надобности, но к которой рано или поздно начинаешь относиться как к неизбежному атрибуту повседневщины. Да и выглядели эти дома сейчас, при ярком солнечном свете, вовсе не угрожающе, как это бывало ночами, а скорее жалко, словно бездомный оборванец, греющий кости на крышке канализационного люка.
...деталь за деталью. Как Раен выглядел в самый первый раз, и во что он был одет, и как занятно было видеть его с лихорадочно блестящими глазами и порывистыми движениями – опьяневшим, оставившим всякое сопротивление, таким послушным, что при одной мысли об этом даже теперь пересыхало в горле и взмокали ладони. Горячий воск в жадных настойчивых пальцах – лепи, что пожелаешь, обжигайся, только не выпускай его из рук.
Машина свернула на Джуниор бульвар, потом на Сто Двадцать Четвертую, и окружающее пространство начало стремительно меняться, словно внутренности детской раскладной книжки-игрушки. За окнами замелькали малоэтажки с ажурными сетками балконов и затейливыми, изогнутыми поверху окнами, запестрели разноцветные рекламные тенты над скромными витринами мелких магазинчиков. А потом автомобиль стремительно покатил на юг по Парк Авеню, и кирпич обернулся камнем, здания вытянулись, превращаясь в высотки с кокетливыми лепными фронтонами, огражденными кое-где узорными чугунными решетками – тяжелыми, вычурными и по-кладбищенски лишними здесь, на самом краю Гарлема.
...или то, каким был следующий вечер, щекотящий нервы своей противоречивостью, и каким был собственный мгновенный срыв, короткая слепящая – такая сладкая – вспышка безумия, и вкус его кожи, и все, что было дальше-дальше-дальше. И то, как утром сонные кончики пальцев Джеймса, небрежно пройдясь вдоль спины, скользнули в ложбинку между ягодиц: «Болит...? к моему следующему приходу раздобудешь какой-нибудь крем или массажное масло... а еще сделаешь для меня дубликат ключей от квартиры...»
А потом была следующая встреча, и следующая, и еще одна – и первые тридцать ударов, обернувшиеся полусотней, и молчаливое согласие Райнхолда на любое
новое, на ходу выдуманное правило. Это поглощало и сводило с ума в десятки, в сотни раз сильнее, чем просто трах, и это отчего-то совсем по-новому и гораздо более ярко ощущалось здесь, на свободе. Было что-то невозможное, неправильное, напрочь сносящее крышу в том, как Раен забывался в его руках, как он реагировал на боль и на каждую ласку, вряд ли отдавая себе полностью отчет в том, что делает, и каким хриплым и мучительно-отчаянным становился его голос в такие моменты. Было что-то, что порой лишало Джеймса всякого контроля над происходящим, окатывая дрожью мучительного наслаждения, отзывающегося покалыванием в кончиках пальцев. Что-то, что распаляло неуправляемое желание довести Раена до края, до самой последней черты, до крика, до
беспамятства,
Обладать им. Обладать на всех возможных уровнях, которые только могут быть доступны человеку.
С некоторым удивлением Джеймс обнаружил однажды, что воспоминания о сексе приходят ему на ум вовсе не чаще, а иногда и реже, чем воспоминания обо всем остальном. Например, об этом умиротворяющем, расслабленном молчании, которое опускалось на них перед тем, как они засыпали – измученные, усталые, горячая кожа к горячей коже. О губах Раена, доверчиво уткнувшихся во сне в его плечо. О первой утренней сигарете в постели – одной на двоих, которую Джеймс подносил к его губам, сперва дразня и не давая затянуться; и о том, как рот Райнхолда пах потом табаком.
Эти воспоминания помогали скоротать время в ожидании очередного уикенда – но лишь отчасти. А отчасти они только делали это ожидание еще мучительней, бередя душу чертовски назойливой мыслью: какого хрена он, Джеймс, решил вдруг начать ограничивать себя в чем-то? Он едва ли когда-нибудь относил самоограничение к своим добродетелям – так что, черт подери, спрашивается, изменилось теперь...?
Грядущий месяц отпуска поставил вопрос ребром. Нет ничего хуже вынужденного безделья наедине с собственными навязчивыми идеями. Точнее, всего с одной такой идеей, которая сейчас сидела по правую руку от него, прикрыв глаза в деланной полудреме.
И на груди, перехваченной ремнем безопасности, проступало сквозь ткань гавайки темное пятно пота.
