Квартира встретила их душноватым прохладным полумраком и легким запахом одеколона и застарелого сигаретного дыма. Райнхолд с любопытством осмотрелся. Он отчего-то никогда не позволял себе задумываться о том, как выглядит квартира, в которой живет Джеймс, или кровать, на которой он спит. И теперь, переступив порог, мужчина чувствовал себя школьником, который случайно увидел своего учителя, когда тот самозабвенно целуется за углом школы с молоденькой девушкой, и внезапно заметил, что руки, которые обычно давали ему подзатыльники, оказывается, чуть дрожат, а всегда аккуратно уложенные волосы самым подлым образом растрепались.
...а потом встретился с учителем глазами, и душа ушла в пятки от не вполне объяснимого страха – страха того, что теперь уже ничего не будет как раньше, а будет только хуже, гораздо хуже...
Непривычно высокие потолки. Просторная обшитая светлым деревом прихожая с овальным зеркалом во всю стену, потертый рыжий ковер с невнятным рисунком – на полу, круглый обеденный стол, виднеющийся за приоткрытой дверью справа.
И распахнутая настежь дверь в жилую комнату.
Первым, что здесь бросалось в глаза, был устоявшийся, истинно холостяцкий беспорядок. Он был повсюду и чувствовал себя здесь, по-видимому, полным хозяином: незастеленная тахта, валяющиеся на ней и под ней журналы, пустые пивные бутылки и куча каких-то видеокассет на полу, масса грязной посуды на журнальном столике. Любопытные ниточки солнечных лучей пробивались сквозь щель в оконных шторах и играли с вьющимися в воздухе пылинками.
– Как дома? – задумчиво повторил Райнхолд. Нет, все же за последний месяц он так и не привык к тому, что происходило в его жизни. Да и можно ли было к этому привыкнуть? Поведение Джеймса и все его слова казались Раену каким-то новым, незнакомым преломлением прошлого – хотя, это ведь действительно было так.
Джеймс приходил к нему каждые выходные, и Райнхолд ждал его. Не мог не ждать. Они всегда были разными, эти встречи, но ожидание неизменно будоражило его, вызывая страх и заводя одновременно, совсем как прежде – только вот ощущения эти отчего-то больше не были неприятны. После единственного раза, когда Раен попытался сказать «нет», сковывавший его в тот вечер панический ужас куда-то пропал бесследно. Веревки, невозможность двигаться, боль – они все еще вызывали страх, но то был страх разума, дразнящий и возбуждающий, в глубине же сознания всегда таилась непонятная уверенность в том, что поверить и смириться проще, чем начинать сопротивляться.
