Расскажи тогда про то прошлое, когда я уже знал тебя... – попросил Раен, запрокинув голову, чтобы видеть глаза Джеймса, и касаясь затылком его коленей.
Тот покачал головой, медленно проводя пахнущими табаком пальцами по его лбу и щеке; самые уголки губ тронула улыбка:
Зачем тебе? – только расширенные зрачки Джеймса да эта полуулыбка намекали на его опьянение; Райнхолду знаком был этот чуть расфокусированный взгляд.
Просто хочется услышать, – а он ведь и сам не знал толком, зачем. Может, один лишь вишневый ликер мог бы дать вразумительный ответ, если бы обладал даром слова – но такого дара не было ему дано, и реплика Райнхолда повисла в воздухе потухшей рождественской гирляндой.
За окном стремительно темнело. Где-то вдалеке послышался протяжный громовой раскат. Джеймс щелкнул зажигалкой, потом раз и еще раз – ворвавшийся в комнату порыв ветра раз за разом не давал слабому огоньку разгореться, – и неторопливо закурил:
Ну, раз хочется, слушай... Значит, я тогда работал в одном... не очень далеком отсюда месте, где присматривал за разными подонками. Работа меня не тяготила, подонки боялись... И вот однажды во время осмотра рабочих помещений я увидел новичка за станком. У новичка были густые черные волосы, пухлые губки и тугой крепкий зад... – Райнхолд слушал, затаив дыхание. – Он мне понравился, и я решил, когда представится возможность, познакомиться с ним поближе... так сказать, с глазу на глаз. Мне как, продолжать, мой хороший? – в голосе Джеймса появились знакомые нотки издевки – словно тоненький ледок на поверхности слов.
А много у тебя уже там было таких... кто понравился? – запинаясь, спросил Райнхолд. И секундой позже проклял себя за этот вопрос.
Он внезапно ощутил что-то вроде паники, как если бы он заплыл слишком далеко в открытое море и теперь больше не видит берега, а сил, чтобы плыть еще куда- то, осталось совсем немного. Ему резко и неудержимо захотелось перевести разговор на другую тему или вовсе прекратить, или отмотать ленту времени назад, чтобы задушить собственный несколькими минутами ранее слетевший с губ вопрос. Воздух вокруг, казалось, задрожал от невидимого напряжения.
Да бывало иногда... надо же было в этом гадюшнике хоть чем-то... как-то развлекаться. Но их обычно не хватало надолго... Знаешь, когда есть свои люди в тюремном госпитале, можно ведь отправить туда кого угодно с любым диагнозом. Астма там, сердечная недостаточность... никто и не станет проверять... – Алкоголь исподволь менял его интонации, превращая их в чуть иные, так хорошо знакомые Раену, но уже почти забытые им. Отзывающиеся еле заметной мерзлой противной дрожью глубоко в животе. – Один был... так он все-таки отбросил
копыта. У него открылось внутреннее кровотечение... оторвался какой-то там тромб... Так мне объяснили. Слабак, – Джеймс затянулся. – Мы с ним и трех раз не увиделись. Правда, знаешь, он был забавный и слегка не в себе... Такой, с приветом. У него был просто панический страх перед всем, что режется...
Райнхолда передернуло. Он слушал и слушал, и вызванная алкогольным дурманом умиротворенность все больше уступала место черному ужасу. Джеймс говорил спокойно, иногда, судя по голосу, едва заметно улыбаясь. Рен осмелился поднять взгляд, но не увидел в лице Джеймса ничего, кроме ленивой мечтательности; глаза его маслянисто блестели. Очевидно было, что воспоминания доставляют Локквуду явное удовольствие, как архитектору – воспоминания о красиво и со вкусом проделанной работе.
Господи Иисусе... Что же я здесь делаю, здесь, рядом с
Ты смог бы убить ради удовольствия... – выговорил Раен без вопросительной интонации. Он же знал, помнил, что Джеймс мог. Мог и убивал.
Иногда – прямо на глазах у Райнхолда.
А Райнхолд все еще пытается убедить себя, что ни о чем теперь не помнит... чертов идиот.
А разве это так уж неестественно, а, Раен? Вот дети, к примеру, почти всегда убивают или мучают кого-то ради удовольствия, разве нет? А ведь принято считать, что они – невиннейшие создания на Земле... – задумчиво отозвался Джеймс. – Каждому рано или поздно приходится принять решение... Либо ты, либо тебя. Знаешь, ведь в человеческом мире все почти так же, как у животных. Только слабые люди еще постоянно придумывают себе какие-то правила. Смертную казнь никогда не узаконили бы слабые, Раен. Они могли бы попытаться ее запретить. Ну так... понимаешь, им же надо как-то оправдывать перед другими собственную слабость...
Меня бы ты, наверное... наверное, тоже убил, ляг карта немного по-другому, – медленно проговорил Райнхолд. Сигаретный дым, еще недавно такой мягкий и успокаивающий, внезапно продрал глотку как наждачная бумага; он почувствовал, как встали дыбом крошечные волоски на загривке.
Страшно было оттого, что Джеймс верил во все, что говорил. В голосе его не слышалось никаких сомнений, сожалений или попыток оправдать самого себя – лишь циничная и твердая уверенность в собственной правоте.
