А теперь, после недавней драки с компанией заключенных, домом Райнхолда на десять тюремных дней должен был сделаться этот длинный серый коридор в южном блоке «А», по правую сторону которого располагались решетки одиночных камер. Здесь пахло сыростью и земляным холодом – словно бы еще одно издевательское напоминание о «погребении заживо». Райнхолд старался не думать об этом.
Его камера – восемьдесят восьмая: пять или шесть квадратных футов личного пространства, койка, металлическая полочка на стене и раковина над унитазом – в персональное пользование. Да еще крошечное зарешеченное окошко у самого потолка, как на портовом складе, где Рен когда-то работал грузчиком. Если постараться, можно разглядеть сквозь грязное стекло асфальт и колючую проволоку над серой бетонной стеной. В минуты отчаяния Райнхолд говорил себе: все его нынешние тревоги подобны вот этой грязи на стекле – ведь всегда можно посмотреть и сквозь стекло. И разглядеть за ним солнце.
Первое время все эти тюремные цеха, переходы и коридоры страшно угнетали его. Давящее, тягостное ощущение здесь вызывало все – начиная с бледно-
серого, болезненного цвета стен и заканчивая пневматической системой запоров, когда при открывании очередной двери вместо неприятного, но все-таки естественного клацанья замков, как у него в камере, вдруг раздавался звук, напоминающий глубокий вздох, только в исполнении какого-нибудь монстра. Вот именно таким Рен представлял себе голос пещерного дракона, когда ребенком читал про путешествия хоббитов. Даже много лет спустя Райнхолд каждый раз вздрагивал, когда слышал точно такие же звуки, спускаясь в нью-йоркскую подземку.
Здесь все было одинаково безразличным к человеку, как бывают, наверное, безразличны к крови резиновые перчатки патологоанатома. Рену представлялось, что постепенно люди все вернее пропитывались этим безразличием и становились похожи на роботов-зомби, исполняющих здесь единственную функцию – функцию заключенных исправительного заведения. И эти чертовы тюремщики, абсолютно равнодушные, но настолько же вездесущие, ни одного шага нельзя было сделать без постоянного наблюдения – они тоже давно пропитались духом
Впрочем, как выяснилось вскоре, с последним утверждением Райнхолд поторопился.
#
Ночью, уже через несколько часов после отбоя, Рен никак не мог уснуть. Что-то тревожило его, неясные мысли полупрозрачными тенями скользили по поверхности засыпающего сознания, волнуя и будоража его – как вечерние блики, которые всегда дрожат на воде под Бруклинским мостом, когда идешь с работы пешком и смотришь вниз. Мысли то уносились далеко в прошлое, единственное время, которое Райнхолд вспоминал с удовольствием, то жалили остриями настоящего, то теребили, вновь и вновь подсовывая засыпающему мозгу картинки того самого неудачного ограбления, которое привело Райнхолда сюда. Он ворочался с боку на бок и смотрел в темноту широко открытыми глазами, вслушиваясь в перебиваемую чьим-то мерным храпом тишину.
Чтобы немного отвлечься и наконец задремать, Рен попытался заставить себя думать о девочках. Хотя бы об этой – Энн? Элизабет? Элисон? – в общем, об этой смуглой большегрудой девчонке, с которой они провели весьма приятную ночь на квартире у Джеки на Мелроуз авеню во время их последней сходки, недели за две до ограбления. У нее была потрясающая привычка не надевать лифы под топики, и округлые темные сосочки отчетливо выделялись под тонкой тканью, стоило только к ним прикоснуться. Как вишенки. А наутро, после первой молчаливой утренней сигареты в постели, она вдруг сказала Рену, что любит его. Ему за всю жизнь раза два признавались в любви, и каждое такое признание оставляло его в смутном состоянии, похожем на недоумение. Райнхолд просто
поцеловал ее в ответ, чтобы ничего не отвечать, а она вдруг вывернулась из его рук, хитро улыбнувшись, скользнула под одеяло с головой, и мягкие нежные губки уверенно сомкнулись на его члене. Она делала это умело, помогая себе рукой, ее волнистые волосы легонько щекотали ноги, по животу Рена волнами расходилось блаженное тепло, и он взял из пепельницы недокуренную ей сигарету и глубоко затянулся, сдерживая тихий стон и прикрывая глаза. Ох, блин...
Рука Райнхолда помимо воли поползла по животу вниз, с силой сжала разгоряченную отвердевшую плоть. Иначе, того и гляди, вообще больше не уснет до утра. Рен попал сюда в августе, а сейчас уже наступил октябрь. Непривычно долгое время, проведенное без женщины, иногда делало возбуждение по утрам почти болезненным. А впереди еще тридцать с лишним месяцев без секса.
