Чего все-таки добивался Джеймс той ночью? И добивался ли чего-нибудь – когда говорил, когда спрашивал, когда смеялся? Раен не мог понять. Но воспоминания его постепенно делались все мрачнее, сбивались в грозовую тучу, обманчиво тихую и смертельно опасную, с мерцающими в глубине электрическими разрядами. Страх внушали они, свербящее болезненное ощущение под ложечкой. Раен не знал, чего он боится. Чего боится собака, жалобно скулящая перед грозой? Понимает ли она причины своего страха, глядя, как молнии белесыми ломаными линиями светящегося электричества пронзают фиолетово-синюю, как следы недавних побоев, поверхность низко нависшего неба? Боится ли она этих смертоносных вспышек вдалеке, тягостной предгрозовой тишины – или, может быть, собственного непонимания?
Райнхолд взглянул на часы, висящие на противоположной стене цеха. Тринадцать четырнадцать. «Пять минут, сэр», – обратился он к ближайшему охраннику. Тот кивнул.
Во время работы в цехах каждому заключенному выделялось всего пять минут в час, чтобы отойти в туалет – любые опоздания строго наказывались. Перерыв Райнхолда приходился на пятнадцатую минуту каждого часа. Закрывая за собой дверь, он невольно вспомнил о Рэдрике с его дружками, подстерегшими его тот единственный раз в столовой. Теперь его вряд ли решится тронуть кто-то из заключенных. Райнхолд плеснул в лицо ледяной воды и посмотрел на отражение своего бледного, осунувшегося лица с покрасневшими глазами. Ему захотелось со всей силы врезать по стеклу кулаком, чтобы осколки его отражения полетели в разные стороны. А еще лучше – чтобы разлетелась на кровавые ошметки та глубинная часть его существа, которая испытывала при воспоминании о Рэдрике злорадство, граничащее с темным, унизительным удовольствием.
Теперь его вряд ли решится тронуть кто-то из тех, кому можно ответить ударом на удар. Это ли не победа, Райнхолд?
Ты, паскудная шелудивая шавка, – раздельно произнес Райнхолд, обращаясь к своему отражению. Отражение с издевательской точностью повторило его слова.
Эй ты, поторапливайся! – донеслось из коридора. Райнхолд несколько раз глубоко вздохнул и торопливо шагнул к выходу.
Свен ведь действительно ничего ему не сказал, подумал он снова. Не обмолвился ни словом о затевающемся побеге. Мысли об этом заставляли Раена холодеть.
Неужели не доверял? или просто решил плюнуть на него? Райнхолд не знал, что страшнее. Нет, этому должно было найтись какое-то другое объяснение.
Райнхолд попытался вспомнить, как вел себя Свен в их последнюю встречу – насупившийся, мрачный, может, чуть более замкнутый в себе, чем обычно. Сырой ледяной ветер, коричневатая грязь под ногами, усталый взгляд исподлобья.
Свен, Свен, как мне нужно поговорить с тобой сейчас, думал Раен. Спросить, объяснить, рассказать обо всем.
Скорее всего, Свена просто оговорили. Иначе он не стал бы скрываться от Райнхолда. Не стал бы, он не такой человек. Его просто кто-то оговорил, как Сушка пытался оговорить Шульмана. А теперь он попал за это в дыру на бесконечные допросы. За что?
Вот ведь как: совсем недавно казалось, что все заключенные вокруг живут припеваючи, и только один Раен оказался в аду, которого ничем не заслужил. Вчерашний день расставил вешки совсем по-иному. Как бы там ни было, он сейчас жив и здоров, а Свен в опасности, и Раен никак не может помочь ему.
Судьба-мерзавка не преминула очередной раз обнажить желтые зубы в издевательском оскале.
#
Окутывавшая Раена и затягивающая, как в болото, невыносимая сонливость вроде бы немного отступила. Еще сорок минут – и заключенных поведут обедать, точнее, подавляя миазмы, заталкивать в себя мешанину из разваренной картошки и пресных овощей с кусочками жирного подошовообразного мяса да куски черствого хлеба, которые здесь очень точно называют гнилушками. Потом еще четыре часа работ – и серый тюремный день окончится, уступив место черной и страшной тюремной ночи.
Ты, тебя велено в камеру, – окликнул охранник Раена, направившегося было обратно к своему станку.
Почему? А разве... – начал Райнхолд, оборачиваясь.
Сказал тебе, велено – в камеру! – рыжеватые усы охранника воинственно встопорщились, а тугой животик, перетянутый форменным ремнем, затрясся. Раен замолк. В этот момент он отчетливо понял, что черные тучи собирались не зря, и теперь ему показалось, что он слышит грохот грома.
Блок одиночных камер был абсолютно пуст. Решетка с лязгом захлопнулась, и Раен услышал гулкий отзвук торопливых удаляющихся шагов. Раен опустился на край кровати, обхватив туловище руками: его внезапно стало знобить, как будто он стоял на берегу Гудзона перед началом шторма и ежился от порывов ветра.
