Тем утром начальник охраны сам отвел его в камеру. Раен молчал, на душе его было смутно. Второй раз его встреча с начальником охраны не окончилась ничем из того, чего он так чудовищно боялся. Только уже стоя у двери дежурной комнаты, Райнхолд наконец решился спросить о том, что мучило его всю ночь.
«Джеймс?» – Вопросительный взгляд. – «Свен... ну... он теперь...» – «Геко с Шульманом пытались бежать, – резко перебил его начальник охраны. Райнхолду показалось, что его с силой ударили чем-то тяжелым по затылку, когда он услышал эти слова. – Хотели спрятаться в груде белья, которое вывозят из прачечной... идиоты. – Джеймс пристально посмотрел на него, и глаза его как будто затянуло серым ледком. Потом недобро усмехнулся и втоптал Раена в землю, глядя на него в упор: – Тебя с собой не позвали, а...?»
Райнхолд судорожно сглотнул, сдерживая желание выкрикнуть какое-нибудь оскорбление в ответ. Свен не мог так сделать, нет, нет, он никогда бы так не сделал.
Однако он слишком устал, чтобы придумывать подходящее объяснение.
А когда решетка захлопнулась, и Раен услышал гулкий звук удаляющихся шагов, его отчего-то кольнула нелепая, непривычная мысль о том, что этот человек, вероятно, чудовищно одинок, если встречает Рождество наедине с бутылкой виски да с заключенным из восемьдесят восьмой камеры.
3
Агата Кристи "Черные волки"
Монотонный стук падающих на конвейер деталей был похож на грохот камней, пересыпающихся в гигантской жестяной коробке. Если слушать его долго-долго, он начинал напоминать звук строевых шагов, грохот подкованных железом сапогов по асфальту: хрум-хрум, хрум-хрум, хрум-хрум. Этот звук был единственным, что еще отпечатывалось в сознании, проникало в мысли и застревало там, не давая сосредоточиться ни на чем. Хрум-хрум.
Райнхолд работал. Руки его двигались совершенно автоматически, словно бы превратившись в дополнение к станку. Они поднимались и опускались c механической монотонностью, и каждый раз, штампуя новую деталь, станок издавал этот глухой, дробленый звук: хрум-хрум. Двадцать пятое декабря в этом году выпадало на воскресение, но Райнхолд и в эту ночь почти не спал. Все воскресение он провел в смутном состоянии, похожем на состояние посаженного в клетку пса, который больше не может защищать тех, кого любит. Мысли о Свене не давали ему покоя, а после отбоя, стоило только задремать, его подбрасывало, как от удара по ребрам, и много часов Раен лежал неподвижно, широко открытыми глазами глядя в темноту.
Сейчас он вряд ли сказал бы, что хочет спать. Глаза не хотелось закрыть – их просто невыносимо жгло, как будто сетчатку облили спиртом. Мысли тянулись и рвались, как резиновые, и потом медленно лопались черными мыльными пузырями, превращаясь в образы, которые пытались начать жить своей собственной жизнью, как будто Раен уже спал. Хрум. Тяжелый пресс опустился вниз, сминая мягкий металл, и вновь устремился вверх, недовольно шипя. Как помочь Свену, почему он не может помочь Свену, или нет, лучше так – нуждается ли Свен в помощи его, Раена? Свен хотел сбежать. Без него. Может быть, он хотел вернуться за ним потом? Бред воспаленного воображения. Не хотел. Или Джеймс обманул? Может... хотя, зачем ему. Он ведь терпеть не может обман, обман и лицемерие, только правду, хотя правда бывает горькой, как никотиновый привкус на губах, которые произносят приговор. Хрум. Людей тоже прессуют, как вот эти детали, но только иногда они не замечают этого. Это так странно, что теплые человеческие губы могут произносить слова смерти, а теплые живые руки
– умерщвлять плоть. Никотиновая горечь в воздухе не дает различить тени, отбрасываемые тусклой электрической лампочкой во влажной густой тишине...
Райнхолд тряхнул головой, потом зажмурился, и, на миг оторвавшись от станка, с силой потер руками лицо. Наверное, так люди и сходят с ума. Мысли материализуются, а реальность становится все более далекой и смутной рядом с
глубокими ощущениями тела, постепенно приобретающими свой вкус и цвет. Золотистый электрический вкус и горький никотиновый цвет.
