Раен не успел заметить, когда в нем начала разгораться ответная ярость – непреодолимая и обреченная, ярость человека, загнанного в угол и забывшего об ощущении опасности.
Правду?! – выплюнул он в лицо Локквуду. – Да с каких это пор ты вдруг стал интересоваться моим мнением, а, мистер начальник охраны? – он выкрикивал это на надрыве, который раньше не был знаком даже ему самому, выхаркивал из себя сгустки горькой злобы и перебродившей боязни, не решаясь остановиться,
даже чтобы набрать воздуха в легкие, потому что знал: если он сейчас замолчит, он не найдет в себе сил договорить до конца, до самого конца, и будь что будет...
Тебе, блин, нужна правда? Ну, слушай! Ты чертов сукин сын, ты на всю голову больной, дерьмовый подонок, и ты об этом прекрасно знаешь! Ну что же ты, бей? Бей! Давай, ну, бей дальше! Ты ведь этого добиваешься?! – Раен оборвал себя, заметив, что начальник охраны сидит, закинув ногу на ногу, и смотрит на него с искренним любопытством. Спокойно, изучающе, даже, кажется, чуть улыбаясь – как будто и не тряс минуту назад Раена за грудки с таким лицом, как будто собирался перегрызть ему горло. То был кто-то другой, не Локквуд. Иная личина, проступившая из-под маски, ненадолго смытой алкоголем. Раен не успел задуматься о том,
Пауза длилась ровно столько, сколько требовалась, чтобы понять, что он повел себя слишком смело. Совсем как тогда, в ночь, после которой он долго залечивал ожог на левой руке. Грудь сдавило звенящее ощущение тревоги.
Когда под босыми ногами рассыпаны тлеющие угли, вот сейчас ты наступишь на них и...
Вот сейчас начальник охраны глотнет еще раз из бутылки и произнесет, поднимаясь во весь рост:
Наверное, злость и отчаяние под взглядом Локквуда понемногу сменились на лице Раена на растерянный испуг, потому что начальник охраны криво усмехнулся. Усмешка эта отчего-то почудилась Райнхолду какой-то вымученной – как будто начальнику охраны сейчас было больно двигать мышцами лица.
Нет, Раен... не угадал, – медленно произнес Локквуд. Дотянулся до бутылки, запрокинул
голову, вытряхивая себе в глотку последние капли жгучей золотистой отравы. Аккуратно поставил бутылку под стол. Задумчиво договорил, глядя поверх головы Райнхолда: – Сейчас я добиваюсь не этого.
А чего же? – замирая, спросил кто-то внутри Раена. Тлеющие угольки растерянности,
тревоги, страха и еще чего-то неопределимого обжигали внутренности.
Просто я ненавижу... ненавижу лицемерие, – проговорил начальник охраны,
вновь берясь за сигарету. – Ты честный малый, Раен, ты это поймешь. Я люблю, когда люди искренни... в каждом своем движении и в каждом своем взгляде, – тлеющий кончик сигареты неожиданно прошелся по щеке Райнхолда – едва касаясь, медленно и осторожно.
Раен вздрогнул, рефлекторно отдергивая голову: жаркое пятнышко, перемещающееся по коже, вызвало в нем внутренний неуправляемый всплеск ужаса. В тот раз метка осталась на его руке, но если сейчас черное клеймо пометит его щеку или лоб, его будет уже никогда, никогда не смыть, не скрыть и не спрятать – и в тот же момент паника рассыпалась серебристой золой, растворившись в порыве какого-то животного, упрямого желания запротестовать.
Так порыв ветра порой раздувает пламя вместо того, чтобы затушить его. Райнхолду вдруг сделалось необыкновенно мерзко оттого, что он без промедления реагирует на каждое движение Локквуда так, как тому хочется – словно марионетка, которую дергают за ниточки. Он замер и вновь повернулся лицом к Локквуду, вызывающе глянув тому в глаза.
Правильно... и в каждой своей эмоции... – удовлетворенно договорил начальник охраны.
Тлеющий кончик сигареты, опаляя кожу жаром и распространяя горячий горьковатый запах дыма, пополз по его лицу в опасной близости от глаз, и Раен невольно зажмурился. Паника кипятком разлилась где-то в желужке, а способность двигаться внезапно оставила его, и Раен лишь внутренне сжимался от сознания того, что рука Локквуда в любой момент может надавить на сигарету всего лишь немного сильнее, и тогда...
Он не сделает этого, нетнетнет, не сделает, не сделает...
А что, если я тебя сейчас убью, а, Раен? – будничным тоном произнес вдруг Локквуд.
Тлеющий жар исчез. Райнхолд открыл глаза и внятно сказал, с такой готовностью, словно ответ жил в нем еще с того момента, как он в самый первый раз переступил порог дежурной комнаты:
Ты облегчишь этим мое существование... Джеймс.
Раен не мог понять природу этих чувств, но они потихоньку оживали в нем, повинуясь невнятному, но явственно различимому на фоне других эмоций внутреннему зову. Страх в Райнхолде понемногу уступал место трепету, ярость – покорности, а вместе с ними в душу неожиданно снизошло такое всепоглощающее спокойствие, как будто в вену впрыснули морфия. Как будто, впервые назвав начальника охраны по имени, Раен каким-то образом сумел себя защитить. И если Локквуд... если Джеймс сейчас решит убить его, Раена... если...
