Воскресный вечер двадцать третьего августа девяносто четвертого, когда произошло задержание, запомнился мне ощущением полной безнадежности. И еще неверия. Его только усугубляли такие вопящие звуки полицейской сирены. Заполнившие Генри Хадсон Парквей. Погруженную в сумерки. А еще такие жутковатые оскалы нескольких матерящихся легавых. Которые скрутили нам руки за спиной. И странное, неопределимое чувство. Беспомощный страх. Жалость к себе. Когда на моих запястьях защелкнулись наручники. В самый первый раз в моей жизни. Почему-то эти наручники вдруг разом погасили во мне всякую волю к сопротивлению.
Я даже не огрызался, когда меня вместе с остальными заталкивали в тюремный фургон. Тесный и трясущийся. С такими грязными маленькими зарешеченными окошками. Последним, что бросилось мне в глаза, когда фургон отъезжал, была подъезжающая «скорая». И такая зареванная девчушка-продавщица. Она объясняла что-то оставшемуся у магазина копу.
Время было позднее. Нас даже не стали отвозить в участок. Просто сразу отправили в камеры предварительного заключения на Райкерс Айленд. Мы все были жутко подавлены. Не сразу нашлись, что сказать друг другу. Все произошло настолько быстро, что мы не могли осознать, что ограбление завершилось неудачей. Ограбление, которое мы только вчера планировали. Попивая пивко у меня на квартире. А Джеки убил человека.
И что вот сейчас нас везут в тюрьму. А руки у каждого из нас скованы наручниками.
Только уже глубокой ночью Джек посмотрел мне в глаза. В воняющей химической травилкой для насекомых камере. И одними губами произнес: неужели я его правда застрелил, Джерман.
Люди там спали вповалку друг на друге. Вечерами на Райкерс Айленд свозили задержанных со всего города.
Я ничего ему не ответил. Но стоило мне закрыть глаза, как перед ними появились жуткие ярко-красные кровяные потеки. Они стекали по такой белой-белой стене. Я и сейчас их будто вижу, когда об этом пишу.
И вот в тот момент сидящий на корточках у стены Свен сказал: ничего, выкрутимся. Он сказал это с такой непоколебимой уверенностью, что мне сразу стало спокойнее. А потом тихонько шепнул мне на ухо. Ну не вешай нос, Рен. И я сразу поверил, что действительно все обойдется. Закончится, как страшный сон. Ведь мои друзья рядом со мной. И мы будем стоять друг за друга горой. Пока это только будет возможно и (...)
[вырванные страницы]
(...) Но наутро ничего не кончилось. Наутро опять был такой тюремный фургон. Вонючий. Шатающийся. И теперь он был переполнен матерящимися ниггерами. Ну а потом были клетушки гарлемского окружного суда на Сто Двадцать Первой Ист. Душные. Серые. С низкими потолками. И грязная очередь из пьяных и полупьяных задержанных. Латиносов, испанцев, белых. Но по большей части ниггеров. И копы с лужеными глотками, расстегивающие наручники.
Полосы синяков на запястьях. Быстро наливающиеся кровью. Плохо выбритая рожа одного из легавых за высокой конторкой. Имя. Возраст. Адрес. Судимости. Потом нас заставили отдать охране шнурки и поясные ремни. И поволокли через такие рамки металлоискателей в тесную комнатушку без окон. Нам всем приходилось поддерживать руками сползающие штаны.
Потом были фото в фас и в профиль, а потом подошел хмурый такой коп в резиновых перчатках. Толстый и одышливый. С насквозь пропитой рожей. Он
снимал отпечатки пальцев. И такая липкая, резко пахнущая краска оставалась на руках.
Я до сих пор помню эту ярость. Когда до меня окончательно дошло, что я больше
Но вот тогда, не знаю уж почему, ко мне вдруг снова вернулась уверенность. Уверенность в своих силах. Когда захлопнулась решетка, и все снова стали равны.
Никакого такого страха перед будущим в тот момент почти не было. Просто оказалось слишком сложным осознать, что из гарлемского суда меня не отправят никуда, кроме тюрьмы.
Что тебе шьют, обратился ко мне латинос в драной черной безрукавке. Здоровенный такой амбал. На голову выше меня. Вооруженное ограбление, ответил я. Я постарался сказать это небрежно. А на самом деле меня смутил его почти коповский тон. Статья сто шестьдесят-пятнадцать, ну ясно, мистер уголовник, сказал он и кивнул, рассматривая меня. Он смотрел с каким-то плотоядным любопытством. Потом сказал: а ты такая славная девочка, что по тебе и не скажешь. Закурить есть?
