Оставляет после себя уже совсем другие (
...вот член Джеймса проникает вглубь – и тело заполняется болью, пока где-то там, глубоко внутри, толчки крови не заставят его содрогнуться от рвущего ощущения наполненности. Обескураживающего... сладостно-болезненного. Не открывая глаз, Райнхолд выгибает спину и ловит будто бы раскаленный воздух широко открытым ртом.
Наружу – и подступающая опустошенность вдруг делается настолько мучительной, что он сам, на одном коротком рваном выдохе, вдруг подается навстречу чужому проникновению. Дыхание срывается, удары сердца гонят кровь вниз и вниз, к беспомощно напрягающемуся члену.
И снова вглубь – а ладони Джеймса до хруста сдавливают его запястья, припечатывая их к стене. Пот стекает по вискам противными липкими струйками, судорожно сжимаются кулаки. Ритм движений пробивает все тело насквозь невидимыми разрядами, вниз по позвоночнику одна за другой пробегают электрические волны, – и тут Джеймс прижимает Раена к себе, сдавливая его шею локтем в смертоносном, удушливом захвате, мучительно-хрипло стонет, и Раен чувствует, как чужое семя толчками обжигает его изнутри...
#
Стивен Рассел и Громила Марти вновь появились на работах только в начале февраля. Выглядели они жутко: на Стивене живого места не осталось от кровоподтеков, а обе руки его были в бордовых ожогах и волдырях, словно бы их обварили кипятком, у ниггера же ожоги покрывали все лицо – кожа с правой стороны лба и со щек слезла, обнажая розовую воспаленную плоть. Смотреть на него было настолько страшно, что многие заключенные отворачивались, когда Мартин проходил мимо. Рассказывали, что в декабре всех троих «неисправимых» бросили в карцер раздетыми и несколько раз обливали там перцовым аэрозолем. Рэдрика оттуда отправили в госпиталь – слепым на один глаз, с множественными переломами и разрывом мочевого пузыря. Потом его перевели в другое отделение
Свен и Райнхолд впервые увидели их во время одной из вечерних прогулок. Они прошли мимо вместе, с хрустом дробя каблуками тонкий серый февральский лед, схвативший покрывавшие двор лужицы: Стив сильно прихрамывал на правую ногу, и Мартин поддерживал его. Ничего больше не осталось ни от горделивой осанки, ни от фирменной, чуть косолапой походки, по которой все заключенные должны были узнавать «неисправимых», чтобы освободить им дорогу.
Локквуд – ублюдок, – одеревенелыми от холода губами произнес Свен, глядя им вслед. Он сказал это сдавленным, хриплым голосом, а лицо его то ли побледнело, то ли вовсе посерело, напомнив Райнхолду цвет покрытого сажей городского снега.
Они получили по заслугам! – вырвалось у Раена.
Он сам удивился силе собственного яростного запала, не оставившего в душе никакого места для жалости. Райнхолда до сих пор мутило от злобы, когда он видел перед собой эти рожи, пусть даже обезображенные перцовым газом, до сих пор чувствовал он боль от ударов и бессильную ненависть от невозможности вырваться из цепких жестоких рук. На несколько секунд он перестал ощущать себя здесь, рядом со Свеном, сидящим и ежащимся от ветра в сером тюремном дворе: он снова был там, в тесном закутке-коридорчике рядом со столовой, снова лежал избитый под злорадными взглядами трех пар пустых жестоких глаз, и красноватые клешни-губы Рэдрика снова шевелились и кривились в похабной ухмылке.
Он бы, наверное, смог убить его сам. Своими руками превратить эти мерзкие губы в два куска сочащегося кровью мяса, а потом...
Райнхолд заставил себя несколько раз глубоко вздохнуть и открыть зажмуренные глаза. Красноватая дымка, на некоторое время заслонившая от него мир, постепенно рассеивалась. Последнее время такие вспышки ярости и неконтролируемого гнева сделались у Раена почти обычным делом. Он не отдавал себе в этом отчета, но нервы его уже много месяцев были напряжены до предела, и иногда он еле сдерживался, чтобы не завязать драку из-за пропущенной очереди в душ или из-за опрокинутого подноса в столовой. Только воспоминание о произнесенных много недель назад словах-предупреждениях Джеймса останавливало его.
А ведь от Локквуда его должно было бы тошнить много больше, чем от этих мерзавцев.
Порывы редко доводили Раена до добра. Вот и на этот раз он пожалел о своих словах почти сразу же, как только произнес их. Казалось, каждое из них впилось в солнечное сплетение острыми ледяными краями, когда Раен увидел, что Свен смотрит на него молча, пытливо и почти подозрительно. Потом его слуха достигли слова:
– А ты сам когда-нибудь бывал там, где побывали они, а, Рен?
