Первым судили Джеки. Его адвокат нес что-то жалостливое про молодежь Гарлема. Про бедные семьи. Адвокат, он был лысоватый сморщенный старикашка. Потом вдруг прозвучало. Согласно статье тысяча сто двенадцатой Свода законов США. Это преступление надлежит рассматривать как убийство по неосторожности. Не знаю даже, почему я так хорошо запомнил эти цифры. А адвокат продолжал. Убийство, совершенное в процессе противоправного действия. Наказывается штрафом на сумму не более тысячи долларов. Либо тюремным заключением на срок не более трех лет. И сел, разводя руками. Как бы говоря Джеку: извини, парень. Но больше я ничего не могу для тебя сделать.
Я слышал, как шепотом выматерился Свен, сидящий рядом со мной. Каждый из нас имел в месяц около восьмиста баксов. И все они без остатка уходили на жратву, транспорт и оплату жилья.
Наконец на помост к помпезному звездно-полосатому флагу вывели меня. И секретарь торжественно зачитал: народ против Райнхолда Тальбаха. А я глядел
на этот флаг. Не отрываясь. И думал, что это он чертовски правильно сказал.
Самого суда я почти и не запомнил. Сейчас вряд ли даже скажу, мужчиной или женщиной был судья. В память врезались только выкрики, раздававшиеся с разных сторон. Они были громкие. Отчаянные. Вроде как если бы это был не суд, а такой аукцион. На котором эти люди разыгрывали мою жизнь. Вооруженное ограбление – посягательство на собственность – от двух до шести – от полутора до четырех – ранее не обвинялся – убийство совершено не им. Все кончилось быстро и очень обыкновенно. В Америке это называется «переговорами о признании вины».
За вооруженное ограбление полагается от пяти до пятнадцати лет лишения свободы, сказал мне судья. Мы предлагаем сделку. Ты признаешь себя виновным в ограблении. С тебя снимается обвинение в причастности к убийству. И ты получаешь от трех до пяти лет.
Так и произошло. Ну в Америке любую проблему умеют решать с помощью сделки.
На самом деле все произошло довольно быстро. Быстрее, чем я вот сейчас рассказываю. Джека отправили куда-то в другое место, потому что он был осужден за убийство. Ну а нам со Свеном дали по три года.
И повезли в тюрьму.
Как выяснилось, нас определили в разные блоки. Поэтому сразу после суда Свена повели к другому автобусу. Держись, скоро все кончится, шепнул он. Потом его развернули и толкнули в спину: поторапливайся. Держись. Всегда одно и то же слово. Он ведь на год старше меня. И думал, что понимает, когда мне сложно.
Если бы он сейчас (...) [вырванные страницы]
(...) снова одели наручники. А потом заковали в кандалы, которые позволяли идти только мелкими шажками. В таком виде нас заставили подписать какие-то бумаги. Имя. Адрес. Номер социального страхования. Согласие на досмотр корреспонденции и прослушивание телефонных разговоров. Долбаные американские демократы. Лицемеры. Можно подумать, что такие бумаги не подпишет любой. Иначе же его вообще лишат возможности совершать звонки и получать почту. Хотя по большому счету мне на это наплевать. Кто станет мне сюда писать? А звонить и подавно некому.
Вот оно, это чувство. Обострившееся в тот момент так, что захотелось выть. Одиночество. Бескрайнее. Бесконечное. Беззащитное. Среди этих людей. В шестеренках системы.
И только потом пришло чувство стыда. Режущее где-то в селезенке.
Всей толпе велели раздеться и загнали под душ. Окатывая водой из поливальных шлангов. Потом каждого заставили делать голым несколько приседаний перед
охранниками. Чтобы мы не пронесли контрабанду. И краска заливала лицо. А кто- то пытался прикрываться руками. А затянутые в форму офицеры только гоготали.
И лишь после этого нам выдали постельное белье и тюремную форму. Эти безразмерные голубые брюки на резинке, две заношенные белых майки и пару боксеров в застиранных катышках. Да еще старые носки с ботинками и вылинялую голубую юникоровскую рубашку с длинными рукавами.
После медицинского освидетельствования – температура, давление, какая-то очередная долбаная анкета про лекарства и наркотики, – меня и десяток других вновь прибывших заключенных повели в наш блок. Стояла немыслимая августовская жара. Застоявшийся воздух был наполнен запахами пота и грязи. И еще, почему-то, подсыхающей масляной краски. Здесь всех выстроили в шеренгу. И к нам вышел начальник колледжа. Это был седой, благообразного вида мужчина при галстуке. Он немного дико выглядел здесь. Среди обшарпанных бетонных стен. Окруженный офицерами в бежево-коричневой форменной одежде. После того первого дня я его так ни разу больше и не видел.
Он долго говорил нам что-то. Про долг, дисциплину, распорядок дня. Про обязательную проверку личного состава три раза в сутки. Рассказывал про наказания. Карцер. Дополнительные работы по уборке территорий. Лишение права на посещения. Он разглагольствовал больше получаса. Никто уже почти не слушал его. А от невыносимой жары было трудно дышать. И в глаза ползли едкие капельки пота. Но я хорошо запомнил завершение его речи.
