Schwarz, rot, golden (СИ) полностью

Что-то менялось. Внутри него пропала какая-то сдерживающая сила, подобная той, что, наверное, отталкивает плюс от плюса, чтобы притянуть его к минусу. Пропал куда-то маячок вдали, который раньше звал к себе, не позволяя оставить сопротивление, вынуждая раз за разом напрягать волю ради сохранения самое себя, ради какого-то далекого будущего. Желание добраться до этого маячка невредимым, жажда сохранения собственного естества ради чего-то, еще не сбывшегося, были теперь неумолимо вытеснены необходимостью выжить.

Необходимость выжить по другим законам – она была как серная кислота из пролитого в цеху контейнера. Она растворяла в себе личность, расщепляла на атомы волю, уничтожала любую мысль о том, что что-то может происходить иначе, чем происходит сейчас. Прошлое и будущее слились в одно   бесконечное настоящее, в прямую без начала и конца, и это настоящее бурным

потоком несло его куда-то вперед, не оставляя ни малейшей возможности сопротивляться течению – ночь за ночью, неделю за неделей.

О да, он ненавидел Джеймса. Это чувство жило в нем всегда, но Райнхолд сознательно не позволял себе сосредоточиться на нем, потому что понимал – пойдя по этому пути, он не найдет ничего, кроме отчаяния, а отчаяние убьет его. Но иногда сознание отказывало ему, и скопившаяся злость накрывала с головой, словно какое-то тихоокеанское цунами, о которых иногда рассказывают в новостях. Накрывала, отравляя каждую клеточку мозга и оборачиваясь необыкновенно болезненными, сумасшедшими снами и фантазиями. Тогда Райнхолд неистово мечтал увидеть это красивое сильное тело окровавленным на земле, услышать, каким станет этот голос, когда он превратится в крик невыносимой боли, – и он готов был поклясться, что не испытал бы ни малейшей жалости тогда. Пожалуй, ради такого зрелища он и себя бы позволил потом забить до смерти, так, чтобы клочья кожи срывало с ребер, а раны потом посыпали солью.

– ...сучка, – голос Джеймса звучит откуда-то сверху, делаясь все глуше.

С Раеном происходит что-то странное. Он больше не может пошевелиться, не может даже сглотнуть, словно бы все его мышцы разом атрофировались. Боль от недельной давности ударов куда-то утекает с поверхности кожи, словно горячая вода, и Райнхолд внезапно ощущает себя одним огромным, беззащитным, бесформенным телом без глаз и языка. Он чувствует, как раскрывается на нем каждая пора, словно маленький рот, слышит, как с шумом бежит по сосудам кровь – этот шум нарастает и нарастает, перекрывая все остальные звуки. Как будто он стоял на краю пропасти, а теперь соскользнул и со страшной скоростью летит вниз, в темноту, так что дыхание перехватывает, рот приоткрывается, но нет сил вдохнуть, лишь тошнотворный горько-соленый привкус остается на языке. Глаза залепляют рваные куски серого промозглого тумана, и невидящий, словно после затяжки крэком, взгляд упирается в противоположную стену.

...например, если бы ему удалось раздобыть огнестрельное оружие. Пистолет тайком передает ему библиотекарь, пока идет с тележкой вдоль камер, раздавая книги. У библиотекаря свои счеты с начальником охраны. Вечером Райнхолд прячет пистолет под футболку, а ночью, зайдя в дежурную комнату, стреляет раз и еще раз – и начальник охраны, только вставший из-за стола, отлетает к стене. Райнхолд подходит, с наслаждением наблюдая за тем, как бледнеет от боли лицо умирающего, а потом молча делает еще один выстрел – в голову, любуясь на бурую размазню из крови и мозгов, которая растекается по стене у Локквуда за спиной. Он сочинял для Джеймса самые изысканные пытки, валяясь ночью без сна в своей камере, и было в его фантазиях нечто такое, что его самого бы привело в ужас несколько лет назад.

Райнхолд не замечал, как потихоньку учится у Джеймса жестокости, впитывает ее в себя, как корни цветка – дождевую воду, как сам превращается в хищника – в до поры укрощенного хищника.

Однако фантазии так и оставались фантазиями, потому что он каждый раз становился абсолютно беспомощен, оставшись с этим человеком один на один.