Обыватели за милую душу проглотят и попросят добавки. Хорошо быть журналистом.
Ему на них наплевать.
«...а вот здесь находятся рабочие цеха», – донесся до Раена знакомый голос, и он едва заметно напрягся. Он же ничего тебе сейчас не сделает, идиот, сказал себе Райнхолд, но мышцы спины и рук некоторое время упрямо не хотели расслабляться, как будто их коснулись чем-то очень холодным.
Начальник охраны вместе с журналистами обходил зал по периметру; он шагал уверенно и широко, не оглядываясь, так что те едва поспевали за ним. Вот один из операторов остановился, медленно обводя камерой цех, и Локквуд тоже замер, чуть отступив в сторону. Заключенные сосредоточенно рассматривали вытачиваемые детали, казалось, всецело погрузившись в процесс работы. Один только Райнхолд позволил себе мазнуть взглядом по группе около стены. Джеймс стоял вполоборота к нему в расслабленно-ожидающей позе, чуть ссутулившись и заложив пальцы за брючной ремень: пантера-охотник, осматривающая свои угодья. Потом у него что-то спросили и протянули микрофон. «Здесь тюрьма, а не оздоровительный лагерь, – расслышал Раен. – У нас нельзя драться. У нас нельзя сопротивляться охране...»
Слова примерзали к коже, как иголочки инея – к оконному стеклу тюремной камеры. Эти ленивые, чуть презрительные интонации Джеймса почему-то завораживали Райнхолда. Так он мог говорить с заключенными или приказывать что-то охранникам – небрежно, даже не глядя в их сторону. По ночам голос у него менялся. Временами он делался чуть ли не вкрадчивым, временами – почти насмешливым, а иногда в нем слышался интерес, или затаенное ожидание перед тем, как он наносил удар. И тогда тени от электрической лампы плясали по стенам в такт с дыханием.
Раен тряхнул головой, заставляя себя вновь вернуться в реальность.
«...на этом строится наша
А какие средства обычно используются для усмирения буйных заключенных? – А эта, с микрофоном, оказалась совсем молоденькой девчушкой, почти девчонкой. Она была одета в светленькие голубые джинсы и белый расстегнутый плащ с темными пятнами влаги на плечах – наверное там, на свободе, недавно шел дождь. Завитки русых кудряшек, уложенных в затейливую прическу, подрагивали в такт ее шагам. Раньше Райнхолду нравились такие. А теперь он ощущал одно только раздражение, слыша ее бойкий, уверенный голосок – такие и бывают, наверное, только у зазывал на рынках да у телеведущих. Райнхолд сжал зубы. Полдюжины репортеров. Полдюжины людей из другого, свободного мира. С другого континента. Из Европы... почти из дома. Они осматривались здесь с интересом, но и с некоторой опаской. Как будто в зоопарке.
Мне на них наплевать, снова сказал себе Райнхолд.
...и все здесь знают: не будут слушаться нас – сядут на хлеб и воду. Они заслуживают только такого отношения. Люди, которых вы тут видите – это преступники, грязные убийцы, насильники...
Люди, которых вы тут видите – это преступники, повторил про себя Раен, и снова колючим инеем осел на висках мгновенно выступивший на коже ледяной пот.
Люди, которых вы тут видите – это... убийцы, насильники...
Черт побери, как же у него хорошо поставлен голос. Словно бы Джеймс сейчас произносит отрепетированную речь перед десятками людей, а не отвечает на
вопрос нескольких журналистов: уверенные интонации, острые льдинки коротких, убедительных фраз, не оставляющих места для двойных толкований или сомнений. Теперь глаза девчонки с микрофоном после каждого слова Джеймса делались все больше. Она смотрела на начальника охраны, как, наверное, дети смотрят на героев кинобоевиков. Раену внезапно подумалось – непривычная, чужая здесь мысль, – что девушки, должно быть, нередко смотрят на него именно так.
Строгий, но справедливый хозяин угодий. Это могло бы выглядеть нелепо, если бы не выглядело так страшно.
Однако, мистер Локквуд, можете ли вы допустить, что при определенных условиях применение силы может быть неоправданным? – заговорила девушка, не желая сдаваться и завершать разговор. Наверное, темой передачи должно было все-таки стать то, что в американских тюрьмах живется плохо. Джеймс сощурился, словно прицеливаясь, и чуть подался вперед.
У меня очень трудная работа, – медленно, с нажимом произнес он. Так рассерженный родитель объясняет что-нибудь непонятливому ребенку. Начальник охраны глядел на журналистку в упор – для этого ему пришлось слегка наклонить голову. – У меня трудная работа, но я
Уверен, что меры были бы приняты.
